Образ мятежника у Пушкина
Ко второй половине 17 века крепостничество вступило в стадию своего зенита. Вслед за изданием Уложения 1649 года усилилась тенденция к самораскрепощению крестьян – стихийно и принимавшее порой угрожающее размеры бегство их на окраины: в Заволжье, Сибирь, на юг, в места казачьих поселений, возникших еще в 16 веке и теперь ставших центрами концентрации наиболее активных слоев несвободного населения.

Государство, стоявшее на страже интересов господствующего класса феодалов, органи-зовывало массовые розыски беглых и возвращало их прежним владельцам. В 50 - 60-х годах 17 века неудачные опыты казны, война России с Речью Посполитой за воссоединение Украины с Россией, усугубили назревавшее недовольство. Уже проницательные современники ясно видели существен-ные черты нового . Бунташный век – такою оценку давали они своему вре-мени . В самом начале этого века страну потрясла первая Крестьянская вой-на , достигшая наивысшего подьема в 1606-1607 гг. , когда во главе восстав-ших -крестьян, холопов, городской бедноты – встал Иван Исаевич Болотни-ков. С большим трудом и немалым напряжением сил феодалы подавили это массовое народное движение. Однако за ним последовали: выступление, возглавленное монастырским крестьянином Балашом; волнения в войсках под Смоленском; более 20 городских восстаний, прокатившихся в середине века по всей стране, начиная от Москвы (1648 г.); восстания в Новгороде и Пскове (1650 г.); медный бунт (1662 г.), местом действия которого вновь становится столица, и, наконец, Крестьянская война Степана Разина.

ЛЕГЕНДА О ВЕЛИКОМ МЯТЕЖНИКЕ
1. «А разве нет удачи удалому?»
В крестьянской войне (1773-1775 гг.) под предводительством Пугачёва принимало участие разнообразные слои тогдашнего населения России: кре-постные крестьяне, казаки, различные нерусские народности. Вот как Пуш-кин описывает Оренбургскую губернию, в которой и проходили события «Капитанской дочки». «Сия обширная и богатая губерния обитаема была множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество российских государей. Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении. Крепости были выстроены в местах, признанных удобными, и заселены по большей части казаками, давнишними обладателями яицких берегов. Но яицкие казаки, долженствовавшие охранять спокойствие и безопасность се-го края, с некоторого времени были сами для правительства неспокойными и опасными поданными. В 1772 году произошла возмущение в их главном городке. Причиною тому были строгие меры, предпринятые генерал-майором Траубенбергом, дабы привести войско к должному повиновению. Следствием было варварское убиения Траубенберга, своевольная перемена в управлении и, наконец, усмирении бунта картечью и жестокими наказа-ниями».
Вот описание Пугачёва, которое дает ему Пушкин: «... он был лет соро-ка, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показыва-лась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок ».
Надо сказать, что за несколько лет до появления Петра Федоровича были волнения среди яицких казаков. В январе 1772 года здесь вспыхнуло восстание. Восстание было жестоко подавлено – это было эпилогом восста-нию Пугачева. Казачество ждало случая, чтобы снова взяться за оружие. И случай представился.
22 ноября 1772 года Пугачев с попутчиком приехал в Яицкий городок и остановился в доме Дениса Степановича Пьянова. Там Пугачев по секрету раскрывается Пьянову в том, что он Петр третий.
Пугачев предлагает уйти от притеснений властей в турецкую область. Пьянов поговорил с хорошими людьми. Решили подождать до рождества, когда казаки соберутся на багренье. Тогда они и примут Пугачева. Но Пуга-чев был схвачен, его обвинили в том, что он хотел увести яицких казаков на Кубань. Пугачев все категорически отрицал. Пугачева отправили в Сим-бирск, оттуда в Казань, где в январе 1773 года посадили в тюрьму. Откуда Пугачев, опоив одного солдата и подговорив другого, сбежал. По моему мнению, начало «Капитанской дочки» как раз связано с тем периодом жиз-ни Пугачёва, когда он возвращается из тюрьмы. В конце лета 1773 года Пу-гачев уже был дома у своего знакомого Оболяева. Возможно трактирщик в «Капитанской дочке» и есть Оболяев. Вот отрывок из повести, во время встречи трактирщика и Пугачева:
«Хозяин вынул из стаца штоф и стакан, подошел к нему и, взглянув ему в лицо.
– Эхе, – сказал он, – опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?
Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркой: «В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камешком – да мимо. Ну а что ваши?»
– Да что наши! – отвечал хозяин, продолжая иносказательный разго-вор.
– Стали, было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте.
– Молчи, дядя, – возразил мой бродяга, – будет дождик, будут и гриб-ки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни то-пор за спину: лесничий ходит...». Далее Пушкин от имени главного героя расшифровывает эту «воровскую речь»: «Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж догадался, что речь шла о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года». Пребывание Емельяна Пугачева у Оболяева и посещение им Пьянова не ос-тается без последствий. Пошли слухи, что государь находится у Пьянова в доме. Власти посылали для поимки опасного беглеца престойные команды, но всё было безуспешно.
Надо сказать, что вообще-то казакам было безразлично, выступает ли перед ними подлинный император Петр Федорович или донской казак, при-нявший его имя. Важно было, что он становился знаменем в их борьбе за свои права и вольности, а кто он на самом деле – не все равно ли? Вот от-рывок из разговора Пугачева и Гринева: «... – Или ты не веришь, что я вели-кий государь? Отвечай прямо».
Я смутился: признать бродягу государем был не в состоянии: это ка-залось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком - было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования , теперь казалось мне бесполезной хвастливостью... Я отвечал Пугачеву: «Слушай, скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я в тебе признать государя? Ты человек смышле-ный: ты сам увидел бы, чо я лукавствую».
– Кто же я таков по твоему разумению?
– Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро. «Так ты не веришь, – сказал он, – чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удало-му? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп , тот батька». Смелость Пугачева, его ум стремительность, находчи-вость и энергия завоевали сердца всех, кто стремился сбросить с себя гнет крепостничества. Вот почему народ поддержал недавнего простого донско-го казака, а теперь императора Федора Алексеевича.
В самом начале войны при занятии Илецкого городка Пугачев впервые высказал своё мнение в отношении крестьян и дворян. Он говорил: «У бояр де села и деревни отберу, а буду жаловать их деньгами. Чьей собственно-стью должны были стать отобранные у бояр земли, было совершенно оче-видно – собственностью тех, кто жил в селах и деревнях, т.е. крестьян. Так уже в Илецком городке Пугачев заговорил о тех самых крестьянских выго-дах, которые привлекут на его сторону всю чернь бедную, а о ней он нико-гда не забывал. Пока что Пугачев компенсировал дворянство жалованьем, но наступит время, и он призовет крестьянство ловить, казнить и вешать дворян.
Пугачв очень стремительно начал войну. В течение недели он захватил Гниловский, Рубежный, Генварцовский и другие форпосты. Захватил Илец-кий городок, взял Рассыпную, Нижне-Озерную, Татищеву, Чернореченскую крепости.
Волна Крестьянской войны заливала всё новые и новые области. Война охватила Яик и Западную Сибирь, Прикамье и Поволжье, Урал и Заяицкие степи. А сам Третий император сколачивал свою Главную армию, создавал Государственную военную коллегию. Во всем войске вводились казацкие порядки, каждый считался казаком.
Можно сказать, что 22 марта начался второй этап Крестьянской войны – начало конца армии Пугачева. Этого числа в бою с войсками генерала Го-лицина под Татищевой крепостью Пугачев был разбит. В плен попали вид-ные соратники Пугачева: Хлопуша, Подуров, Мясников, Почиталин, Толка-чевы. Под Уфой потерпел поражение и попал в плен Зарубин-Чека. Через несколько дней войска Голицина вступили в Орнбург. Бой под Сакмарским городком 1 апреля закончился новым поражением Пугачева. С отрядом в 500 казаков, работных людей, башкир и татар Пугачев ушел на Урал. Но Пу-гачев не унывал ,как он сам говорил: Народу у меня как песку, я знаю, что чернь меня с радостью примет. И он был прав. В сражении в городе Оса Пугачев получил поражение от войск Михельсона. Начался третий, послед-ний этап крестьянской войны.
28 июля Пугачев обратился к народу с манифестом, в котором жаловал всех крестьян вольностью и свободой и вечно казаками, землями и угодья-ми, освобождал от рекрутской повинности и каких-либо налогов и податей призывал расправляться с дворянами, и обещал тишину и спокойную жизнь. В этом манифесте отразился крестьянский идеал – земля и воля. Всё Поволжье колыхало пожарищем Крестьянской войны.
12 августа на реке Пролейке войска Пугачева одержали победу над пра-вительственными войсками – это была последняя победа восставших.
Среди казаков зрел заговор. Душой заговора являлись Творогов, Чума-ков, Железнов, Федульев, Бурнов. Они совсем не думали о простом народе, и «чернь содержали в презрении». Их мечты стать первым сословием в го-сударстве развеялись как дым. Надо было думать о собственном спасении, а сделать это было возможно ценой выдачи Пугачева.
14 сентября Пугачева сдали властям.
Зная нужды и горести всей «черни бедной», к каждой из ее групп Пу-гачев обращался с особыми лозунгами и указами. Казаков он жаловал не только рекой Яиком со всеми ее угодьями и богатствами, но и тем, в чем нуждались казаки: хлебом, порохом, свинцом, деньгами, «старой верой» и казацкими вольностями. Он обещал калмыкам, башкирам и казахам все их земли и угодья, государево жалованье, вечную вольность. Обращаясь к кре-стьянам, Пугачев жаловал их землями и угодьями, волей, освобождал от власти помещиков, которых призывал истреблять, освобождал от каких бы то ни было обязанностей по отношению к государству, обещал им вольную казацкую жизнь. Мне кажется, что именно то, что восставшие не имели пе-ред собой четкой цели, и погубило их.
Само будущее представлялось Пугачеву и его соратникам как-то туман-но в виде казацкого государства, где все были бы казаками, где не стало бы ни налогов, ни рекрутчины. Где найти деньги, необходимые государству? Пугачев считал, что «казна сама собой довольствоваться может», а как это произойдет – неизвестно. Место рекрутчины займут «вольно желающие», установится вольная торговля солью – «вези, кто куда хочет». Манифесты, указы и обращения Пугачева пронизывают неясные мечты о воле, труде, ра-венстве, справедливости. Все должны получить равные «пожалования», все должны быть вольными, все равны, «малые и большие», «рядовые и чи-новные», «вся чернь бедная», «как россияне, так и иноверцы»: «мухаметан-цы и калмыки, киргизцы и башкиры, татары и мишари, черемисы и посе-ленные на Волге саксоны», у всех должна быть «спокойная в свете жизнь» без какого бы то ни было «отягощения, общий покой».
Крестьянская война 1773-1775 гг. была самой мощной. В ней участво-вали сотни тысяч человек. Охваченная ею территория простиралась от Во-ронежско-Тамбовского края на Западе до Шадринска и Тюмени на востоке, от Каспия на юге до Нижнего Новгорода и Перми на севере. Эта крестьян-ская война характеризовалась более высокой степенью организованности восставших. Они копировали некоторые органы государственного управле-ния России. При «императоре» существовали штаб, Военная коллегия с канцелярией. Главное войско делилось на полки, поддерживалась связь, в том числе посылкой письменных распоряжений, рапортов и других доку-ментов.
Крестьянская война 1773-1775 гг. несмотря на небывалый размах, пред-ставляла собой цепь самостоятельных, ограниченных определенной мест-ностью восстаний. Крестьяне редко покидали пределы своей деревни, во-лости, уезда. Крестьянские отряды, да и главное войско Пугачева по воору-жению, выучке, дисциплине намного уступало правительственной армии.

2. «И течет заря над полем с горла неба перерезанного»
Пушкинская версия Пугачева является отправной точкой в творческом поиске Есенина во время его работы над поэмой, поэтому есть смысл ска-зать о ней особо. Уже много лет цитируют известные слова Пушкина о русском бунте, как только не истолковывая при этом. Из «Истории Пугачева» следует, что русский бунт – это не универсальное явление, русский бунт русскому бунту рознь. Показательно, как по-разному Пушкин оценивает действия противоборствующих сторон в событиях 1766-1771 годов и пуга-чевского бунта 1773-1775 годов.
Справедливые жалобы яицких казаков в Петербург на притеснения со стороны членов канцелярии вызвали ответную реакцию местной власти. О ней – сочувственно и к власти, и к казачеству – говорится следующее: «принуждены были прибегнуть к силе оружия и к ужасу казней».
Поводом к новым недовольствам казаков послужило предписание вы-ступить в погоню за уходившими в Китай калмыками. На этот факт указыва-ется в поэме Есенина, как на преддверие пугачевского бунта. Совмещение в произведении событий, разделенных расстоянием в два года – факт, кото-рый у Пушкина в принципе невозможен. Невозможен по причинам названным самим писателем в ответе на критику: «Я прочел со вниманием все, что было напечатано о Пугачеве, и сверх того 18 толстых томов in folio раз-ных рукописей, указов, донесений и проч. Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверяя мертвые документы сло-вами еще живых но уже престарелых очевидцев и вновь поверяя их дрях-леющую память историческою критикою»
Есенинский Пугачев, как и реальный Пугачев, – это личность, в кото-рой «дикарь и оборванец», перекати-поле значительно доминируют над крестьянином. То, что крестьянское начало окончательно не утрачено геро-ем, свидетельствует его монолог «Слушай отче! Расскажи мне нежно…»
Такое видение крестьянской жизни недоступно героям «Страны него-дяев» Чекистову и Рассветову, эгоцентрическим личностям, объявившим мужику войну.
Есенин изображает Пугачева как личность, которая отзывается на зов «придавленной черни». Он пришел на Яик, чтобы осуществить свой замы-сел. Следует уточнить, как соотносятся в представлении Пугачева «чернь» и «мужик»? Те, кто не видит разницы между народом и пугачевцами, между крестьянством и бунтарями, трактуют произведение Есенина с «левых» по-зиций, как, например, С. Городецкий: «Все свое знание деревенской России Всю свою любовь к ее звериному быту, всю свою деревенскую тоску по бунту Есенин воплотил в этой поэме». Деревенский быт, как таковой, в «Пу-гачеве» практически отсутствует, что, на наш взгляд, вполне закономерно, ибо в центре произведения «разбойники и оборванцы», люди, выпавшие из традиционной крестьянской среды, порвавшие с ее бытом. Воспоминания Творогова, Бурнова, Пугачева о деревенском прошлом, юности, возникаю-щие в трагической ситуации выбора, между жизнью и смертью, – не осно-вание говорить об их крестьянстве Единственная картина мирного тради-ционного деревенского быта в поэме дана в названном монологе Пугачева.
Для Пугачева «чернь» и «мужик» – синонимичные понятия, что следу-ет из диалога героя со Сторожем. Для Есенина «мужик» становится «раз-бойником», «дикарем», «оборванцем» в определенные моменты, забывая о своей другой – «исконной», христианской сути. Внутреннее расслоение мужиков – на личностном, духовном уровне – выносится за рамки произве-дения, в котором через монологи Сторожа прежде всего делается ударение на общей черте коллективного сознания – страсти к мятежу.
Источником этой страсти является зримый социальный конфликт с дворянством и Екатериной. Его образно-природный эквивалент (прием, к которому постоянно прибегает Есенин, следуя традициям устного народно-го творчества) более чем красноречив:
«И течет заря над полем
С горла неба перерезанного»
С другой стороны, собственно мужичий Яик находится в невидимом, внутреннем конфликте с Пугачевым и ему подобными, он – в самой природе крестьянства. «Собственническая» суть ее, вызвавшая резкие оценки Горь-кого и других, передана при помощи параллелизма, который заканчивается так:
«И никуда ей, траве, не скрыться
От горячих зубов косы,
Потому что не может она, как птица
Оторваться от земли в синь».
Этот внутренний конфликт, эта крестьянская природа заранее предре-шает исход пугачевского бунта и любого бунта вообще.
Характеризуя тяжелейшее положение крестьян, Сторож первым указы-вает на выход из него – это возмездие, бунт. Выход, по-видимому, созвуч-ный замыслу Пугачева: «Волком жалоб сердце Каина к состраданию не ока-пишь». Сторож первым формулирует и роль Пугачева: «Уже мятеж вздыма-ет паруса! Нам нужен тот, кто б первым бросил камень». Эта идея подхва-тывается героем и почти дословно повторяется в IV действии:
«Что ей Петр? – Злой и дикой ораве?
Только камень желанного случая,
Чтобы колья погромные правили
Над теми, кто грабил и мучил».
Изображая Пугачева и его сподвижников в конкретно-историческом времени, С. Есенин оценивает их с позиций вечности, как некий долгоиг-рающий феномен, несущий в себе тайну:
«Русь, Русь!
И сколько их таких,
Как в решето просеивающих плоть,
Из края в край в твоих просторах шляется?
Чей голос их зовет?»
Наиболее эмоционально окрашенный глагол «шляется» выделяется из контекста своей лексической сниженностью, которая, казалось бы, свиде-тельствует о бессмысленности таких передвижений. Но в то же время ста-риком, чей голос совпадает с авторским, допускается, что в этом «шлянии» сокрыт не подвластный приземленному пониманию смысл.
Казаки, составляющие большую часть бунтовщиков, характеризуются по отношению к воинскому долгу в ситуации, в изображении которой Есе-нин допускает территориально-временной сдвиг. В этой неточности, не оставшейся без внимания многих исследователей, видится желание автора по-казать человечность казаков через события, произошедшие двумя годами ранее.
Рассматривая авторскую версию конфликта событий, важно отметить, почему не срабатывают аргументы атамана Тамбовцева:
«Изменники Российской империи», «Кто любит свое отечество, тот должен слушать меня», «Казаки! Вы целовали крест! Вы клялись». Это происходит, прежде всего, потому, что мятеж мыслится как противостояние Москве, Екатерине, как схватка государства и казачества:
«Пусть носится над страной,
Что казак не ветка на прогоне
И в луны мешок травяной
Он башку недаром сронит».
Ст. и С. Куняевы оценивают угрозы казаков Москве как сознательную ошибку, которая дает возможность проецировать действие поэмы на собы-тия XX века. Однако эта красивая версия не имеет под собой никаких осно-ваний, ибо казаки, как следует из оренбургских записей Пушкина, действи-тельно апеллировали к Москве, а не к Петербургу: «То ли еще будет? Так ли мы тряхнем Москвою?» Естественно, что и в «Истории Пугачева» встреча-ется аналогичная фраза: «То ли еще будет! – говорили прощенные мятежники, – так ли мы тряхнем Москвою».
В поэме на примере яицких казаков можно проследить генезис преда-тельства. То, что в начале произведения (в случае с калмыками) выглядит как проявление гуманности или забота о казачестве, в конце концов, обора-чивается явной изменой, личностно дифференцированной. Кирпичников например, пытается по-большевистски доказать, что есть случаи, когда на-рушение присяги не предательство. Обращаясь к войсковому атаману, он заявляет:
Мы клялись, мы клялись Екатерине
Быть оплотом степных границ.
Защищать эти пастбища синие
От налета разбойных птиц.
Но скажите, скажите, скажите.
Разве эти птицы не вы?
У Караваева мысли о долге отсутствуют вообще, поэтому он не пря-чется за казуистскую аргументацию и без внутренних переживаний, загова-ривания совести, самообмана готов перейти на сторону турецкого султана воюющего с Россией, Екатериной. И Пугачев, начинающий, как ему каза-лось, с мести дворянству императрице, заканчивает идеей мести стране, от-кровенным предательством:
«Уже давно я, давно я скрываю тоску
Перебраться туда, к их кочующим станам,
Чтоб грозящими волками их сверкающих скул
Стать к преддверьям России, как тень Тамерлана»
Это желание, как и вся деятельность Пугачева, объективно наносящая вред России, не дает оснований говорить о самозванце как личности, наде-ленной надиндивидуальным чувством государственности. Хотя Пугачев и утверждает обратное:
«Кто же скажет, что это свирепствуют
Бродяги и отщепенцы?
Это буйствуют россияне!»
Понятно, почему мы не можем согласиться с мнением Н. Солнцевой: «Самозванство позволяет Пугачеву объединить мятеж и идею государственности». К тому же, отталкиваясь от слов Сторожа о необходимо-сти того, кто первым бросит камень, исследовательница заключает, что Пу-гачев востребован самой историей. Думается, мнение старика – еще не ход истории, через Сторожа транслируется точка зрения определенной части народа, «черни», лишенной чувства государственности.
Есенин через различные художественные тропы подчеркивает в Пуга-чеве и пугачевцах преобладающую природно-языческую сущность. В начале поэмы дается сравнение «Луна, как желтый медведь, в мокрой траве ворочается», – которое в дальнейшем метонимически проецируется на чело-века. Так, Пугачев уподобляет свою душу зверенышу в берлоге. И далее не-однократно «имя человека» определяется через звериную константу:
«Знаешь? Люди ведь все со звериной душой,
– Тот медведь, тот лиса, та волчица»,
«По-звериному любит мужик наш на корточки сесть
И сосать эту месть, как коровьи большие сиськи»,
«Отчего глаза твои,
Как два цепных кобеля,
Беспокойно ворочаются в соленой влаге»,
«Что жалеть тебе смрадную холодную душу,
– Околевшего медвежонка в смрадной берлоге».
Очевидно и другое: социальная составляющая личностей бунтовщиков сводится почти поголовно к сословной мести. Мести простолюдина, на ко-торого, как на движитель событий, указывает Пугачев. Помимо этого он использует и национальный фактор, желая привлечь на свою сторону «мон-гольскую рать»:
«Пусть калмык и башкирец бьются
За бараньи костры средь юрт!»
Социальную направленность происходящего подчеркивает и губерна-тор Рейнсдорп, чьи слова с опорой на Пушкина комментируются Е. Само-деловой и Н. Шубниковой-Гусевой как исчерпывающая картина происходя-щего: «Бунтовщики казнили одетых в дворянское платье людей и миловали остальных». Однако в «Истории Пугачева», на которую ссылаются есени-новеды, как, правда, и в «Капитанской дочке», есть свидетельства о поступ-ках иной направленности
Пугачев – борец не только против дворянства, чиновничьего произво-ла, но и самозванец – враг тех, кто является оплотом власти, а это люди разных сословий, низших в том числе. Так, во время первого боя у Яицкого городка, из пятидесяти казаков захваченных в плен, одиннадцать были по-вешены, после взятия крепости Рассыпной наряду с военными был повешен священник; в поле под Татищевой крепостью расстреляны несколько солдат и «башкирцев».
Думается, суть происходящего и сущность личности проявляются и в том, как убивается противник. В «Истории Пугачева» картин зверств пре-достаточно Приведем одну: «С Елагина человека тучного, содрали кожу», «Жену его изрубили», «Вдова майора Веловского, бежавшая из Рассыпной, также находилась в Татищевой: ее удавили».
Бессмысленная беспощадность, зверство как естество, необходимость присущи, по Пушкину, многим бунтовщикам, что по-разному преломляется, вплоть до почти зеркального отражения, в «Капитанской дочке» Пушкин уходит от подобной реальной фактуры, а звериную сущность бунтовщиков изображает как данность. Наиболее законченной формулой этой данности являются слова Хлопуши:
«Завтра же ночью я выбегу волком
Человеческое мясо грызть».
При зверстве как доминанте есенинских персонажей-бунтарей они – не однолинейные образы: в них живут и борются разные чувства, мысли, нача-ла. Так, например, идея мести, неоднократно звучащая из уст пугачевцев, как верный и единственный способ решения всех проблем, не кажется са-мозванцу универсальной и совершенной:
«Трудно сердцу светильником мести
Освещать корявые чащи».
Или в Пугачеве живет внутреннее ощущение греховности:
«Знайте, в мертвое имя влезть
– То же, что в гроб смердящий».
Однако не эти начала определяют личность героя. Есенинский Пугачев в конце произведения, в отличие от частично раскаявшегося пушкинского, – это человек, красиво жалеющий о своей ушедшей мощи, юности, жизни. Он – эгоцентрическая личность, вызывающая у автора несомненную симпа-тию. И все же вопреки ей у Есенина хватило мудрости исторического чутья, художественной интуиции, чтобы не пойти вслед за своей, уже приводимой нами, устной оценкой Пугачева и его окружения. Пугачев – художественный образ и Пугачев из беседы с И. Розановым – личности не только не тожде-ственные, но и принципиально разные. В поэме наметился процесс изжива-ния иллюзий политического бунтарства, идеалов романтической, антигосударственной, обезбоженной личности.

Заключение
Что же такое Крестьянские войны? Справедливая крестьянская кара угнетателям и крепостникам? Гражданская война в многострадальной Рос-сии, в ходе которой россияне убивали россиян? Русский бунт, бессмыслен-ный и беспощадный? Каждое время даёт на эти вопросы свои ответы. По-видимому, любое насилие способно породить насилие еще более жестокое и кровавое. Безнравственно идеализировать бунты, крестьянские или казачьи восстания (что между прочим делали в нашем недавнем прошлом), а также гражданские войны, поскольку, порождeнные неправдами и лихоимством, несправедливостью и неуeмной жаждой богатства, эти восстания, бунты и войны сами несут насилие и несправедливость, горе и разорение, страдания и реки крови ...
«Каптанская дочка» – взгляд великого поэта на царствование Екатери-ны. Но само понятие «русский бунт» немного преувеличено. Чем немецкий или английский лучше? Одинаково омерзительны. Другое дело – природа бунта здесь, в России, может быть, немного другая: русский бунт возможен как следствие безнравственности власти. Когда власть безнравственна, по-являются некие авантюристы, сама верхушка дает им тайные лазейки.
Убийство Петра III открыло дорогу многочисленным лжепетрам, од-ним из которых стал Пугачёв. Вранье, убийства, порок, которые идут свер-ху, порождают жажду порока в массе, то есть масса деформируется. И в её недрах находится артистичная личность, вождь, который берется играть чужую роль. А зрелище в итоге одно – насилие, кровь – любимый россий-ский спектакль. Эти лжевожди всегда знают, что народу нужно: они выпус-кают пары всеми подручными способами, гальванизируют в людях самое жестокое, мрачное, дьявольское. И наш тихоня народ превращается в т-а-а-кую сволочь! А кончается всё такой же ответной гипертрофированной жес-токостью государства, которое не перестает быть аморальным, потому что с него все началось, им же, как правило, и заканчивается.
Я думаю, что Пушкин хотел сказать: «Смотрите и одумайтесь, даже ес-ли власть безнравственна, грядущий бунт, в любом случае – катастрофа для нации».
Еще в 60-е годы XX века П. Юшин выдвинул следующую версию про-чтения «Пугачева»: «Взяв в качестве сюжета пьесы исторический факт, Есе-нин перенес его в послереволюционные условия, заполнив монологи героев характерными для первых советских лет авторскими переживаниями, ассо-циациями и оценками. Судьбой своего героя поэт подчеркнул обреченность пугачевщины в обстановке свершившихся в Октябре событий». В 90-е годы и в самом начале XXI века некоторые авторы осознанно или нет повторили данную версию, по-разному привязав ее к конкретным событиям и истори-ческим персонам.
В Мусатов в учебнике, адресованном студентам вузов и рекомендован-ном Министерством образования страны, утверждает: «Есенина интересо-вал не XVII век (так у автор), а XX, и не Емельян Пугачев, а Нестор Махно. Но писать поэму о Махно, который, организовав на территории Украины настоящую крестьянскую республику, вел войну с красными и белыми од-новременно, было слишком опасно». Станислав и Сергей Куняевы считают, что в «Пугачеве» отразилось антоновское восстание, на что указывают и трижды повторенная сознательная «ошибка» в наименовании столицы (не Петербург, где царствовала Екатерина а Москва), и монолог Бурнова, где есть упоминание о фонарщике из Тамбова: «Да и в других монологах раз-громленных повстанцев, – утверждают Куняевы, – явственно слышится стон который прокатился по Тамбовской губернии после того, как интерна-циональные отряды под командованием лихого командарма Тухачевского смели с лица земли несколько сотен деревень с их жителями, наводя «уми-ротворение» среди восставших крестьян».
Сам Есенин думается, не в целях конспирации интересовался лично-стью Пугачева и его эпохой. Подтверждением тому и само произведение, и свидетельства современников, и известное высказывание поэта, явно не вписывающееся в октябрьско-махновско-антоновский контекст: «Я несколь-ко лет изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был не прав. Я не говорю уже о том, что у него была своя дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщи-ков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачев-цев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие другие из его сподвижников бы-ли людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало».

Список использованной литературы
1. Есенин С.А. Полн. Собр. соч.: В 7 т. – М ,: 1998. – Т. 3.

2. Есенин С.А. в воспоминаниях современников: В 2 т. – М., 1986. – Т 1.
3. Куняевы Ст. и С. Жизнь Есенина. Снова выплыли годы из мрака. – М., 2001.
4. Лимонов Ю.А. «Емельян Пугачев и его соратники».

5. Мусатов В. История русской литературы первой половины XX века (советский период). – М., 2001.

6. Пушкин А.С. «Капитанская дочка».

7. Пушкин А.С. Исюрия Пугачева // Полн. Собр. соч.: В 10 т. – М., 1958. –Т 8.

8. Пушкин А.С. Об «Истории Пугачевского бунта» (Разбор статьи, на-печатанной в «Сыне отечества» в январе 1835 года)//Полн. Собр. соч.: В 10 т. – М., 1958. – Т 8.

9. Сахаров А.Н., Буганов В.И. «История России с древнейших времен до конца XVII века».

10. Самоделова Е. , Гусева-Шубникова Н. Комментарии // Есенин С А Поли собр соч.: В 7 т. – М:, 1998. – Т 3.

11. Солнцева Н. Сергей Есенин. – М., 2000.

12. Юшин П. Сергей Есенин. – М., 1969.