История в художественных произведениях А.С. Пушкина
СОДЕРЖАНИЕ
I. Введение. Пушкин и философско-историческая мысль 19 ве-ка………………………………………………………………………………….2
II. Проблемы истории в художественном мире А.С. Пушки-на………………………………………………………………………………….8
1. Формирование пушкинского исторического мышле-ния в 20-е годы.
2. «Судьба человеческая, судьба народная» в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов».
3. Осмысление исторической противоречивости само-державной власти Петра I.
4. 30-е годы: новый этап в развитии исторических взглядов.
5. Тема крестьянского восстания в художественной прозе и публицистике А.С. Пушкина: человек в водово-роте истории.
III. Заключе-ние………………………………………………………………100
IV. Список использованной литературы (библиогра-фия)……..105

ВВЕДЕНИЕ
ПУШКИН И ФИЛОСОФСКО-ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ 19 ВЕКА.

…Пушкин явился именно в то время, когда только что сделалось возможным явление на Руси поэзии как искусства. Двадцатый год был великою эпохою в жизни России. По своим следствиям он был величайшим событием в истории России после царствования Петра Ве-ликого…
В.Г. Белин-ский

Вопрос, обозначенный в названии работы, никак нельзя счи-тать обойдённым: слишком очевидно его значение для творчест-ва Пушкина. Он относится к числу таких, к которым всегда полез-но возвращаться. Ведь наиболее важные вопросы обычно бы-вают и наиболее сложными. Хотя, казалось бы, для удовлетвори-тельного их освещения необходимы размеры обширных моно-графий, рамки дипломной работы позволяют сосредоточить вни-мание на самой общей и, думается, самой существенной стороне дела. Речь идёт о мировоззренческой позиции и основных поло-жениях новой эстетической программы, которая имела бы смысл литературного манифеста, будь она изложена Пушкиным пункт за пунктом. Но основных положений всегда немного, и манифест всегда краток. В попытке обсудить ещё раз конкретное содержа-ние его важнейших понятий и заключается цель этой работы.
Мифологема «история» в художественном мире Пушкина постигается в диалектике частного и общего. Наряду с большой историей, историей государства, существует история частного человека, не менее значимая и драматичная.
Историческое прошлое Пушкин понимал как предысторию своего времени. Для Пушкина история органично переходила в личность, они неразрывно связаны с принципами свободолюбия, гуманизма и просвещения.
Одним из величайших завоеваний Пушкина, основополагаю-щим его принципом явилось изображение личности человека, в неразрывной связи с общественной средой, изображение лично-сти человека в процессе его развития, в зависимости от объек-тивных, конкретно-исторических условий жизни. В своих произве-дениях Пушкин показывает, что достоинство и ограниченность его героев, формы их духовной и нравственной жизни вырастают на определённой исторической почве, в зависимости от общест-венной среды.
Так, в «Арапе» Ибрагим нарисован как человек, в характере которого нашли своё отражение черты новых людей петровской эпохи.
Историзм сочетается в реализме Пушкина с глубоким пони-манием роли общественных различий.
Историзм - это категория, заключающая в себе определён-ное методологическое содержание. Историзм предполагает рас-смотрение явлений в их развитии, взаимосвязи, в процессе ста-новления, с исторической точки зрения. Применительно к искус-ству речь должна идти об особом творческом принципе воспри-ятия действительности, своеобразном художественном качестве. Сложившийся как осознанный принцип художественного мышле-ния в начале XIX века, историзм с огромной силой проявился в творчестве Пушкина.
Историзм явился одной из основ пушкинской реалистической системы, с ним связано воспроизведение действительности в её закономерном движении, в процессе развития, понимания лично-сти в её исторической обусловленности. Историзм открыл новые возможности познания жизни; от него неотделим самый характер художественной типизации и в конечном итоге - эстетической концепции действительности.
Совершенно очевидно, что проблема историзма актуальна и в настоящее время.
Разработкой проблемы историзма в творчестве Пушкина А.С. занимались многие известные литературоведы.
В свое время историзм Пушкина нередко интерпретировался как выражение его разрыва с вольнолюбивыми традициями; об-ращение поэта к истории истолковывалось в духе некоего объек-тивизма и фатализма /Б. Энгельгардт/, полного разрыва с насле-дием просветительства /П.Н. Сакулин/, примирения с николаев-ской действительностью /И. Виноградов/ и т.п. Несостоятель-ность подобных представлений давно раскрыта в нашей литера-турной науке. Ныне это уже пройденный этап пушкиноведения.
И всё же, как ни значительны достижения в изучении пуш-кинского историзма, мы не можем ими довольствоваться. Сейчас нужно идти дальше в познании Пушкина и его художественной системы, а следовательно, и в понимании специфики пушкинского историзма. Целый ряд аспектов данной проблемы настоятельно требует уже новых подходов и иных решений.
Дело в том, что представления о пушкинском реализме не-редко носят слишком общий, суммарный характер и недостаточно учитывают неповторимые особенности творческой индивидуаль-ности поэта. Справедливо отмечалось /в частности, Б.Н. Бурсо-вым/, что, говоря о Пушкине, мы больше стремимся установить общие принципы реализма вообще и нередко оставляем в сторо-не вопрос о данном, специфическом характере именно к пушкин-ской художественной системы. Это имеет прямое отношение к проблеме историзма. Мы подчас больше думаем о выявлении его общих принципов /изображение явлений в закономерном разви-тии и исторической обусловленности и т.д./, чем об индивидуаль-ном и своеобразном их преломлении в творчестве поэта.
«Историзм, - по мнению И.М. Тойбина, - не тождественен историческим или философско-историческим взглядам. Это, ра-зумеется, верно. И всё-таки формирование историзма как опре-делённого художественного качества проходило в тесной связи с развитием философско-исторической мысли» .
В работах о пушкинском историзме преимущественное вни-мание уделяется, как правило, характеристике взглядов поэта на историю, рассматриваемых к тому же изолированно от общего движения современной ему философско-исторической мысли. При таком подходе специфика историзма как особого «творче-ского качества» /Б.В. Томашевский/, как органического элемента художественной системы стирается. Всё ещё сохраняется за-метный разрыв между анализом исторических и философско-исторических представлений поэта, с одной стороны, и исследо-ваниями его художественной практики - с другой.
В конечном итоге это связано с тем, что исследователями пушкинского историзма недостаточно учитывается эстетическая природа искусства. Имеет место тенденция - ставить знак равен-ства между теоретической и художественной мыслью. Поэтому на художественное творчество Пушкина прямо, непосредственно переносится система теоретических (исторических) взглядов по-эта. Такое положение приводит к неоправданному логизированию и схематизации его творчества, мешает понять в полной мере природу художественных явлений, равно как и своеобразие ху-дожественного историзма. Между тем подлинное соотношение между теоретической и художественной мыслью более сложны, чем это представляется в работах о пушкинском реализме и ис-торизме. Принципы историзма, всё сильнее проникавшие во все сферы человеческого знания, хотя и вели к неизбежному сбли-жению научного и художественного творчества, их взаимному обогащению, тем не менее по-разному преломлялись в каждой из этих сфер.
Разумеется, сам по себе исторический метод универсален, всеобщ. Он составляет одну из важнейших сторон диалектики. Однако конкретные формы, в которых исторический метод про-является в сфере художественного творчества, многообразны. Это многообразие форм художественного историзма заключено в самой природе искусства, в неповторимости и вечности худо-жественного произведения, в творческой индивидуальности пи-сателя.
Общие, универсальные /«генерализирующие»/, в сущности философские принципы исторического подхода получают кон-кретное преломление в специфических нормах, неотделимых от характера образного мышления, национального своеобразия, от категорий жанра, поэтики и стиля - всего того, без чего нет худо-жественной индивидуальности.
Таким образом, проблема историзма пушкинского творчест-ва - это по существу одновременно и проблема возможностей его реализма, своеобразия его художественной системы.
Хотя вопросы пушкинского историзма затрагивались во мно-гих работах, специальных исследований, посвящённых им, немно-го. Известная работа Б. Энгельгардта «Историзм Пушкина» /в кн. Пушкинист, под ред. С.А. Венгерова, издана в 1916 году/, опубли-кованная давно, содержит немало интересных наблюдений и мыслей, но теперь она методологически устарела. Работа С.М. Петрова «Проблема историзма в мировоззрении и творчестве Пушкина» посвящена в основном общей характеристике пушкин-ской философии истории. Наиболее ценной специальной работой о пушкинском историзме является статья Б.В. Томашевского «Историзм Пушкина», в которой выдвинуто определение сущно-сти пушкинского историзма и намечены основные вехи его разви-тия. И всё же, как ни значительна и ни содержательна эта статья, она не решает проблемы, оставаясь скорее лишь введением в тему. Ведь в ней анализируются главным образом высказывания Пушкина по вопросам истории; что же касается непосредственно анализа творчества, то такая задача автором не ставится. Боль-шой вклад в разработку этой проблемы внёс И.М. Тойбин. В его монографии «Пушкин. Творчество 1830х годов и вопросы исто-ризма» подробно анализируется пушкинская лирика, «маленькие трагедии», «Медный всадник», «Капитанская дочка».
В своей дипломной работе мы попытались систематизиро-вать имеющийся критический материал по проблеме историзма в творчестве А.С. Пушкина; проследить эволюцию исторических взглядов Пушкина на примере произведений разного времени.


ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ
А.С. ПУШКИНА.

Историзм по праву считается одной из ключевых проблем мировоззрения и творчества Пушкина. Именно историзм, духом которого проникнуты создания поэта, открыл в литературе неви-данные прежде возможности художественного постижения дей-ствительности, внёс живое и трепетное ощущение динамики и не-прерывности исторического процесса, стал основой реалистиче-ского метода и стиля.
В своё время Б.В. Томашевский справедливо подчеркнул, что «историзм не является врождённой чертой творческого об-лика Пушкина, особенностью, с которой он родился» . К этому можно добавить, что он не был также результатом одного только личного опыта поэта. Историзм формировала эпоха, время, от-меченное повсеместным и необычайным побуждением истори-ческого сознания, исторических интересов; он был тесно связан с общим движением западноевропейской и русской философско-исторической мысли. Вот почему одна из актуальных задач пуш-киноведения - выявить этот процесс, раскрыть его на конкретном материале.
Обозначившаяся с конца 18 в. новая эпоха национально-освободительных движений, грандиозных потрясений и сдвигов в судьбах народов и государств дала мощный толчок формирова-нию исторического мышления. На смену рационалистическим и метафизическим концепциям 18 в. приходят идеи исторической закономерности, признание власти исторических законов, пони-мание исторического процесса в его внутреннем единстве, в его динамике. Наступает пора интенсивного развития исторической мысли, расцвета исторической науки. В этом общеевропейском движении можно выделить несколько ведущих тенденций.
Одна из них - сближение истории с философией, обострён-ный интерес к вопросам исторической методологии, к проблемам философии истории. Наряду с разработкой конкретных историо-графических тем бурно развивается философско-историческая проблематика; история становится предметом и объектом фило-софских построений.
С другой стороны, наблюдается не менее интенсивное сближение истории с социальными исканиями. Социальность становится существеннейшим признаком исторического сознания, исторического мышления. Сложный процесс формирования ис-торического метода, тесно связанный с общим движением исто-рической мысли, нашёл своё отражение и в России. Здесь осо-бая его интенсивность падает на период после 1825 года, когда в связи с разгромом декабристов и необходимостью решить важ-нейшие вопросы, выдвигавшиеся ходом общественного развития, резко возрос интерес к исторической проблематике.
Новая эпоха, когда открытая политическая борьба практиче-ски оказывалась невозможной, как никогда прежде обострила внимание к вопросам теории, к проблемам философского, исто-рического, морального порядка. Отсюда - широкое распростра-нение философских интересов среди интеллигенции. Философия была призвана дать метод для решения важнейших вопросов действительности. В этих условиях само развитие исторических знаний тесно сплелось с философией. В первую очередь пред-стояло определить методологические принципы исторического исследования, выработать новое качество исторического мыш-ления. Вот почему особую остроту и актуальность в русской об-щественной жизни этих лет приобретают вопросы философии ис-тории; обнаруживается стремление приложить общие философ-ские принципы к истории человечества, выяснить характер и смысл исторического процесса и места в нем человеческой лич-ности, народа, государства. История в таком плане – это тоже «наука наук», как и сама философия, это «практическая проверка понятий о мире и человеке, анализ философского синтеза» .
На страницах журналов, в публицистике этих лет появляется обильная литература, посвященная философско-историческим проблемам; повсеместно выдвигается требование философского подхода к истории. Вопросам философии истории посвящает свои «Философские письма» П.Я Чаадаев /он и называл их «Письмами о философии истории»/. В статье «Философия исто-рии» /из Кузена/, опубликованный в «Московском телеграфе» /1827, ч.14/ разграничивается история, освещающая отдельные события, этапы и эпохи человечества, и философия истории, призванная ответить на ее общие, философские вопросы.
Само понятие философии истории оказалось при этом мно-гозначным; в него вкладывалось различное содержание, различ-ный смысл.
Прежде всего речь шла о выработке наиболее общих, тео-ретических принципов понимания исторического процесса, о фи-лософских основах исторической науки. Старая рационалистиче-ская философия истории, бравшая в качестве исходного пункта своих настроений идею отвлеченного, всегда себе равного «ес-тественного человека», явно обнаружила свою несостоятель-ность.
Вместе с тем очень скоро становится очевидным, что в России 1850-х годов содержание философии истории необъятно расширяется, что она все больше выходит за свои непосредст-венные границы, преломляя важнейшие грани общественного сознания; она оказывалась на стыке философии, истории, мора-ли, психологии, соприкасаясь со всеми этими сферами.
В целом движение русской философской исторической мысли 1830-х годов можно условно выделить два течения, одно из которых опиралось преимущественно на идеи немецкой идеа-листической философии, на романтические идеи шеллигианства прежде всего, другое – ориентировалось на методы француз-ской исторической школы, на ее социологические доктрины. Практически, однако, течения эти не существовали в их чистом виде; напротив, они тесно переплетались между собой.
Параллельно с общей эволюцией русской философско-исторической мысли конца 1820-х – начала 1830-х годов акцент в ней все больше передвигается с усвоения шеллигианских кон-цепций на восприятие идей и методов французской исторической школы с ее обостренным интересом к социальной истории и ее конфликтам. Углубление социальных противоречий в жизни рус-ского общества, необходимость понять эти процессы в свете ис-торического прошлого и в сопоставлении с ходом истории на За-паде – все это побуждало обратиться к опыту французских исто-риков эпохи реставрации.
Вопрос об особенностях и принципах романтической исто-риографии с конца 20-х годов приобретает в русском обществе большую актуальность. На страницах журналов все чаще появля-ются имена Тьерри, Гизо; печатаются извлечения из их работ и отзывы о них. Идеи и методы новой историографии оказывают влияние на русских историков, публицистов, писателей, людей различных убеждений и взглядов. В спорах, развернувшихся во-круг идей и методов названных историков, по-своему преломля-лись соответствующие идеологические расхождения.
Названный круг проблем, в котором слились воедино вопро-сы философии истории, ее методологии и вопросы осмысления истории России, с особой остротой обозначился на рубеже 20-х и 30-х годов в связи с выходом в свет XII тома «Истории госу-дарства Российского» Н.М. Карамзина и появлением «Истории русского народа» Н. Полевого. Ожесточенные дискуссии, разго-ревшиеся вокруг указанных «Историй», стали важнейшей вехой в истории духовного развития общества, в истории русского само-сознания. В ходе дискуссий сложились основные концепции рус-ского исторического процесса и наметилось то идеологическое размежевание, к которому восходят истоки будущего славяно-фильства и западничества.
Эти дискуссии, явившиеся своеобразной школой философ-ско-исторической мысли, оказывали серьезное влияние на раз-витие русской литературы. Они сыграли так же важную роль и в формировании пушкинского историзма.
Философско-историческая проблематика занимала огромное место в раздумьях и в творчестве Пушкина. Именно в 30-е годы окончательно складывается система Пушкинских философско-исторических воззрений, представлявшая собой несомненно од-но из наиболее значительных достижений тогдашней русской фи-лософско-исторической мысли.
Для понимания глубины и своеобразия пушкинских взглядов их надлежит рассматривать не изолированно, а в процессе ста-новления, на соответствующем историческом фоне. Это необхо-димо не только потому, что именно на окружающем фоне осо-бенности пушкинской философии истории предстанут в наиболее рельефном виде, но и потому, что лишь такой путь исследования даст возможность выявить подлинный процесс формирования пушкинского исторического мышления, понять его в реальных ис-торических связях, в соответствующем историческом контексте.
Известно, что роль одного из важнейших идеологических и философско-эстетических центров в России после разгрома де-кабристов выпала на долю любомудров, группировавшегося во-круг «Московского вестника». Историческая проблематика зани-мала исключительно большое место в их теориях и размышлени-ях. Эволюция любомудров – идеологическая, философская, ли-тературная – неотделима от общего движения исторической мысли. Необходимо рассмотреть соотношение Пушкина с кругом любомудров, с эволюцией их исторических и философско-исторических воззрений. Так как речь идет о проблеме форми-рования исторических принципов Пушкина, то, естественно, что особый интерес должен представить вопрос о соотношении его с такими московскими шеллигианцами, как С. Шевыревым и тем более М. Погодиным – несомненно крупнейший историк, связан-ный с кругом любомудров. Философско-историческая проблема-тика занимала огромное место в раздумьях и творчестве Пушки-на. Именно в 30-е годы окончательно складывается система Пушкинских философско-исторических воззрений, представляв-шая собой несомненно одно из наиболее значительных достиже-ний тогдашней русской философско-исторической мысли.
Пушкиным было сделано до «гоголевского периода» самое главное: решительный поворот к народу как силе, определяющей исторические судьбы науки, и к изображению действительности, осмысленной с точки зрения этих народных и исторических су-деб. Поэту принадлежала честь открытия, в русле которого дви-галась в дальнейшем /в лице наиболее ярких своих представите-лей, включая и Гоголя/ русская литература. Современному чита-телю довольно трудно оценить радикальность переворота, со-вершенного Пушкиным в середине 1820-х годов. Но только пото-му, что высказанная поэтом и подхваченная его преемниками мысль давно стала нашим достоянием.
А между тем это была действительно «руководящая» мысль, т.е. принцип, легший в основу целого направления, кото-рое на русской почве дало бесспорные и впечатляющие резуль-таты. И Достоевский, стоявший у истоков движения, уже тогда сумел их правильно разглядеть и обдумать во всей глубине и плодотворности возможных следствий. Чем дальше шло время, тем более оно подтверждало фундаментальное значение сказан-ного Пушкиным «нового слова». В конце 1870-х годов Достоев-ский писал: «…”слово” Пушкина до сих пор еще для нас новое слово» . Иначе говоря, никто из тех, кто явился за Пушкиным, при всем блеске индивидуальных дарований /Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Герцен, Некрасов/ не выразил иной, более капитальной, более всеобъемлющей идеи, которая могла бы по-теснить или стать рядом с «руководящей» пушкинской мыслью.
Путь Пушкина к установкам реалистического творчества на-чинался с размышления над проблемами современной истории и споров вокруг «Истории государства Российского» Карамзина. В «Истории…» Пушкин увидел реализованную возможность такого повествования, при котором субъективные убеждения и пристра-стия автора не исключают иных суждений, необходимо вытекаю-щих из «верного /т.е. полного, не урезанного и не искаженного в пользу собственной концепции/ рассказы событий». Эта воз-можность показалась Пушкину настолько важной, что он вос-пользовался ею уже как приемом тогда, когда, будучи в том же положении, что и Карамзин, писал «Историю Пугачевского бунта» /1834/. Не случайно поэтому главный недостаток томов «Истории русского народа» Н. Полевого Пушкин усмотрел в тенденциозно-сти, в легкомысленном и мелочном желании поминутно противо-речить Карамзину, в «излишней самонадеянности». «Уважение к именам, освященным славою…первый признак ума просвещенно-го. Позорить их дозволяется только ветреному невежеству, как некогда, по указу эфоров, одним хносским жителям дозволено было пакостить всенародно» /т.11, стр.120/. Презрительные на-падки Н. Полевого на Карамзина тем более странны, что мнения, высказанные Н. Полевым, не опирались ни на личные убеждения автора, как бы оно ни соотносилось с реальной историей русско-го народа, ни на эту историю. Своевольная трактовка историче-ских лиц и событий, «насильственное направление повествования к какой-нибудь известной цели» /т.11, стр.121/ в виде собствен-ной или заимствованной любимой идеи сообщают истории харак-тер романа, тогда как самый роман на современном этапе разви-тия литературы должен иметь, по мысли Пушкина, все достоинст-ва реальной истории – правдивого, беспристрастного рассказа о прошлом и настоящем.
На этом убеждении, сформированном во время работы над «Борисом Годуновым», «Полтавой», «Евгением Онегиным», Пуш-кин прочно утвердился к 1829-1830 году, когда писал рецензию на Н. Полевого. Жанр произведения /драма, поэма, роман/ ничего не менял в существе новой эстетической позиции: по отношению к ней Пушкину был безразличен не только выбор между тем или иным драматическим и эпическим жанром, но и выбор между всеми этими жанрами вместе и наукой /историей/, поскольку там и тут безусловное преимущество было на стороне строгих выво-дов исторической науки. В исторических работах Пушкина зани-мали проблемы, вне которых он не представлял себе дальней-шей эволюции ведущих жанров новейшей литературы. Проблемы истории были для него проблемами литературы.
Первый шаг от романтизма к реализму выразился в отказе от произвольного истолкования характеров и событий. Заключи-тельные главы «Евгения Онегина» в отличие от начала романа /1823/, написаны художником, окончательно сбросившим оковы романтического подхода к изображению действительности и на-шедшим твердую опору для реалистического повествования. От-ныне оценка людей, событий в эпическом и драматическом рас-сказе дается не с личной точки зрения, чем бы она не диктова-лась, но с точки зрения народа и исторических перспектив его судьбы. Такова природа пушкинской объективности, отметившей особой печатью оригинальную суть его реализма. «Что развива-ется в трагедии, - рассуждал Пушкин в 1830 году, разбирая драму М. Погодина «Марфа Посадница,» – какая цель ее? Человек и народ. Судьба человеческая, судьба народная…Что нужно дра-матическому писателю? Философию, бесстрастие, государствен-ные мысли историка, догадливость, живость воображения, ника-кого предрассудка любимой мысли. Свобода» /11,419/. Эта «свобода» предполагала полную зависимость от исторической правды. «Драматический поэт, беспристрастный, как судьба, - пи-сал Пушкин в том же разборе драмы М. Погодина, - должен был изобразить столь же искренно, сколь глубокое, добросовестное исследование истины и живость воображения…ему послужило, отпор погибающей вольности, как глубоко обдуманный удар, ут-вердивший Россию на ее огромном основании. Он не должен был хитрить и клонится на одну сторону, жертвуя другою. Не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное при-страстие /по отношению к самодержавным притязаниям Иоанна или, напротив, к новгородской вольности/ должно было говорить в трагедии, но люди минувших дней, их умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать или обвинять. Его дело воскресить ми-нувший век во всей его истине» /11,181/.
Эпическому и драматическому писателю, так же как истори-ку, нужно было вглядываться в факты, правильно их сопостав-лять, отыскивая внутреннюю связь, отделяя главное от второсте-пенного, и делать лишь те выводы, которые подсказывает логика исторических ситуаций, их видоизменений, их взаимной обуслов-ленности. Возражая Н. Полевому по поводу его рассуждений о средневековой Руси, Пушкин писал: «Вы поняли великое досто-инство французского историка /Гизо/. Поймите же и то, что Рос-сия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, введенные Гизотом из истории христианского Запада».
Интерес Пушкина к социальной разнородности внутри одно-го государственного единства идет от все более настойчивого желания изучить не статику, но динамику общественной жизни, проникнуть в скрытые закономерности исторических перемен. Отсюда преимущественное внимание поэта к тем сословиям, чьи интересы решительнее прочих влияют на судьбы науки: кресть-янство – дворянство.
Все подвижно, все меняется. Всякая ущемленность терпима до известной поры. Задевая одного или немногих, она не влияет на ход вещей. Но дело принимает другой оборот, когда стеснение грозит помешать / «Медный всадник»/. Вот почему /и это было ясно Пушкину уже в «Борисе Годунове»/ решающее слово на лю-бом этапе исторической жизни нации принадлежит народу, хотя это отнюдь не свидетельствует о его непогрешимости, не избав-ляет от возможных ошибок и заблуждений. Но как бы то ни было, не только слово, само молчание народа достаточно красноречи-во, ибо в любом случае – кричит он или безмолвствует – народ является главным действующим лицом истории / «Борис Году-нов»/. Это убеждение стало основным положением пушкинской реалистической системы. К концу 1820-х годов ее специфика четко выразилась двумя важнейшими понятиями: историзм и на-родность. Б.В. Томашевский писал: «Основными чертами пушкин-ского реализма являются передовые гуманистические идеи, на-родность и историзм. Эти три части в их неразрывной связи и ха-рактеризуют своеобразие пушкинского творчества в его наибо-лее зрелом выражении» .
Для зрелого Пушкина нет истории вне народа и нет народа вне истории. Если народ творит историю, то история, в свою очередь, творит народ. Она формирует его характер / «образ мыслей и чувствований»/, она определяет его нужды и чаяния, которые следует формулировать не с точки зрения каких бы то ни было, в том числе и «самых передовых гуманистических идей», а с точки зрения уловленной в своем своеобразии кон-кретно-исторической реальности. Все насущные, общественно важные потребности возникают изнутри народной жизни. «…Одна только история народа, - писал Пушкин, - может объяснить истин-ные требования оного» /12,18/. И, объясненные и необъяснен-ные, они всякий раз и непременно влияют на дальнейший ход ве-щей. Точно так же, как творимая народом история не завершена и открыта в каждый момент наступающего настоящего, точно так же подвижен и незавершен творимый историей народный харак-тер. Пушкин не мог быть создателем ни завершенной и прогнози-рующей будущее исторической концепции, ни игнорирующей бу-дущее и завершенной концепции национального характера.
Если у Пушкина обращение к истории означало изучение скрытых пружин исторического процесса и национального харак-тера, о обращение к истории у Гоголя означало изучение именно национального характера, причем в отличительных его чертах, резко выделяющих народ среди других народов и резко выра-жающих природные свойства его души. В прошлом Гоголь стре-мился разглядеть исконные, незамутненными никакими поздней-шими привнесениями стихии народного бытия, возникающие из глубины первозданной гармонии между человеком и органиче-скими условиями его жизни. Характер народа здесь не что иное, как воплощение творческого «духа земли», действующего во всех естественных проявлениях народной жизни и лишь в них и благо-даря им находящего неповторимый вид, и мысли, и образ.
Пушкин опирался в первую очередь на документы и летопи-си, тогда как Гоголь старался вникнуть в дух народа, и докумен-тированная канва событий, скупое изложение фактов, наивное летописное морализирование были менее плодотворны для его размышлений, чем произведения народного творчества. Рисуя прошлое, Гоголь не смущался неточностью хронологических сближений: день и число битвы, верная реляция не входили в его планы, поскольку стихии национального характера заявляли о се-бе в каждом событии народной истории, когда бы оно не проис-ходило, и ни в одном – с исчерпывающей полнотой /ср. «Тарас Бульба»/. Отсюда и возникала необходимость сближений.
Что касается Пушкина, то он не отступал от хронологии, ста-рался держаться точного изложения фактов, а в прошлом его привлекали эпохи глубоких общественных сдвигов и намечающих-ся предпосылок уже обнаружившегося в настоящем или вероят-ного в будущем хода вещей /Смутное время, время Петра I, кре-стьянские войны/. Однако любая эпоха могла бы стать в принципе предметом его художественного исследования, так как своеоб-разие каждой из них предполагалось само собой.
Между крайностями героики и идиллии, войны и мира проте-кает жизнь науки, и, взятые вместе, они исчерпывают все воз-можности выражения национальной духовной субстанции. Как всякая субстанция, она в своих свойствах постоянна. Это устой-чивая сущность любых исторических явлений, которые лишь фик-сируют ее переменчиво зримые формы. Эта смена явлений в общем историческом процессе не представляла для Гоголя, в от-личие от Пушкина, никакой загадки, потому что понятие хода ве-щей у него целиком совпадало с понятием органического роста и законосообразность исторического развития – с законосообраз-ностью органических превращений.
Народ как хранитель духовных зиждительных начал нации и история как длящаяся во времени возможность их реализации – вот что стояло у Гоголя за теми понятиями, которые у него, как у Пушкина оказались в центре философско-эстетической програм-мы. Несмотря на разницу конкретного содержания этих понятий, и там и тут народ был главным деятелем истории; и там и тут его благо решали судьбы нации; и там и тут эти убеждения влекли за собой выводы, открывавшие новые пути художественного ос-мысления мира. Они указывали объективные размеры, соотно-шения предметов и явлений /иерархию вещей/ в этом мире и од-новременно – объективную точку зрения, с позиций которой сле-дует о них судить /иерархию ценностей, не зависящую ни от лич-ных пристрастий, ни от официально признанных и узаконенных догм/.
Для Пушкина не существовало и не могло существовать во-проса о «нужных» и «ненужных» вехах, о заблуждениях ложных дорогах длиною в целые столетия. Оценка с точки зрения нрав-ственной пользы и нравственной истины и лжи, оправданием по отношению к конкретным людям, их словам и поступкам, не при-ложима, по убеждению Пушкина, к историческому процессу. В частности, потому что она предполагает отвлечение от времени и места и абсолютизацию некоторых нравственных нужд и истин в ущерб всем прочим.
История и отдельных народов, и человечества не подчинена закону непрерывного морального совершенствования. Завоева-ния в одних областях не предполагают завоеваний во всех про-чих. Поэтому наряду с нравственными достижениями возможны и нравственные утраты. Кассий и Брум – выразители традиционной римской доблести, республиканских достоинств – не удержали в прежнем русле хода вещей, споспешествовал Цезарю – «често-любивому возмутителю» «коренных постановлений отечества /11, 46/. Как раз потому, что не всегда нравственная доблесть соеди-няется с силою обстоятельств». /11, 43/.
Моральный фактор – не единственный фактор среди тех, ко-торые действуют в истории. Это не значит, что позволительно сбросить со счета. Движениями людей руководят разные побуж-дения, и нравственные представления здесь играют немалую роль. Но эти представления подвижны. Брут не выиграл дела не потому, что явился «защитником и мстителем коренных постанов-лений отечества», а потому, что в глазах большинства они утра-тили этот смысл и уже не выражали общего мнения. Иначе гово-ря, Брут сражался за благородные идеи, которые потеряли зна-чение реальной силы.
По убеждению Пушкина, история нуждается не в моральной оценке, а в правильном объяснении.
Народ воспитывается собственным историческим опытом. Дело писателей заключается в том, что бы облегчить этот тяже-лый опыт, предупредив возможные издержки исторического про-цесса глубоким анализом настоящего, тех социальных его тен-денций, которые пробивают себе дорогу уже теперь и могут стать реальной силой в ближайшем или отдаленном будущем. Ведь не все эти тенденции, выступающие как обычно, под лозун-гом общего блага и справедливости, действительно отражают народные требования и соответствуют народным идеалам.
Понятно, почему с конца 1820-х годов внимание Пушкина так настойчиво привлекала не только русская история, но и история Западной Европы. Начиная с эпохи Петра I и позднее, когда Рос-сия вследствие наполеоновских войн была вовлечена в кругово-рот европейских событий, она вступила в новый фазис существо-вания. «По смерти Петра I, – писал Пушкин, – движение, пере-данное сильным человеком, все еще продолжалась… Среди древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезли» /11, 14/. Завершился период бо-лее или менее обособленного развития, и восточнославянское государство явилось на европейскую сцену в качестве новой и мощной державы. Поражение Наполеона и влияние России на политическую ситуацию в Европе показали это со всей очевидно-стью:
Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
Но бог помог – стал ропот ниже.
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
/6, 522/.
С этого момента проблемы настоящего и будущего России не могли рассматриваться иначе, как в контексте общеевропей-ских проблем. Отсюда вся особенность его европеизма – важ-нейшей черты создаваемой им литературы. Европейский харак-тер русской литературы Пушкин понимал как необходимость, как задачу времени, как обязательное условие искусства, которое хотело бы оставаться на почве реальной действительности. Те-перь настала пора, когда Россия и могла, и должна была принять самое деятельное участие в умственной жизни Европы. Речь шла о полноправном участии творческого гения России в поста-новке и решении общих вопросов настоящего и будущего всей европейской цивилизации, которая с недавним появлением побе-доносной славянской страны на европейской сцене тоже утрачи-вала свою западную исключительность и отныне волей-неволей обнимала европейский Восток.
Во французской литературе Пушкин не видел идей, которые были бы в размер прежде всего ее собственному историческому опыту, недвусмысленно указавшему значение народа: «Мы не полагаем, чтобы нынешняя раздражительная, опрометчивая, бессвязная французская словесность была следствием полити-ческих волнений. В словесности французской свершилась рево-люция, чуждая политическому перевороту, ниспровергавшему старую монархию Людовика XIV» /12, 70/. Пушкина отталкивала «близорукая мелочность нынешних французских романистов» /19, 9/ /По мнению Б.В. Томашевского здесь имеется ввиду Баль-зак/ и, главное, отсутствие положительных идей, которые могли бы служить надежным ориентиром на трудных исторических пу-тях европейского человечества. «Цель искусства художества есть идеал, а не нравоучение» /12, 70/.
Пушкин не видел в современной ему западной литературе принципиально важных, новых идей, отвечающих духу и смыслу революционной эпохи. Далеко не случайно у него мелькнула мысль: «Освобождение Европы придет из России, потому что только там совершенно не существует предрассудка аристокра-тии. В других странах верят в аристократию, одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т.д. В России ничего подобного. В нее не верят» /12, 207/. Аристократия здесь означает замкнутую обособленность, противопоставление части целому, противопоставление интересов и верований немногих интересам и верованиям большинства. Под освобождением здесь следует понимать освобождение именно от аристократии, какой бы она ни была, следовательно – от любых предрассудков породы богатства, таланта и от любых корыстных интересов в пользу интересов народа и его идеалов. Этим путем и пошла реалистическая русская литература, тем более приближаясь к народу, чем более она приближалась к гению великого поэта. Народность и историзм стали общим и отличительным принципом русского реализма. Чтобы охарактеризовать специфические особенности пушкинского историзма, как он сложился ко времени наиболее зрелых его произведений, необходимо рассмотреть на протяжении всего творческого пути Пушкина обращения к истори-ческой теме, его трактовку исторических фактов, его историче-ские взгляды в эволюции, равно как их взаимоотношение с общей системой творчества Пушкина.
Если обращаться к Пушкину и его биографии, то мы заме-тим, что и самый его интерес к истории возрастал на протяжении всей его жизни и постепенно концентрировался на тех историче-ских эпохах, какие ему представлялись узловыми в судьбах рус-ского народа, и самое понимание исторического процесса и от-ношение к историческим вопросам видоизменялись и прогресси-ровали, пока не превратились в неотъемлемую основу его твор-ческого мышления.
В лицейские годы мы не замечаем особого интереса Пушки-на к истории. Собственно исторические сюжеты почти совершен-но отсутствуют.
Но у Пушкина мы всегда находим удивительное соединение личного и общего, исторического. Уже лицеист Пушкин, воспев-ший победу русского оружия, в борьбе с наполеоновским наше-ствием и утверждение мира на земле, представляет собой чело-века, способного выразить стихию больших чувств, имеющих об-щий, национальный смысл и значение: «Этот мальчик, прозван-ный в Лицее «французом», знает, оказывается, дивное, великое русское слово «мир», которое по-русски означает и «покой», и «тишину», и «вселенную», и «свет», и «согласие», и «общество», и «крестьянскую общину»... Откуда же знал молодой поэт то ве-ликое слово - мир? Где подслушал его? В русской природе, в русской деревне, в русской стихии, в русском народе. Вот поче-му оно так свежо, так сильно зазвенело в лицейской мраморной зале среди римских значков» .
В 1815 году в русской печати впервые появляется имя: Александр Пушкин. Так подписаны «Воспоминания в царском Се-ле» в «Российском музеуме», где их сопровождало необычное редакционное примечание о «молодом поэте, талант которого так много обещает». А через год общество любителей отечествен-ной словесности включает 2 стихотворения многообещающего автора в свое «Собрание образцовых русских сочинений». 17-летний Пушкин уже включен в круг отечественных классиков. С 1816 г. он готовит для печати сборник своих стихов. Среди них такие жемчужины, как «Лицинию», «Воспоминания в Царском Се-ле», «Певец».
Лицейские записи Пушкина поражают разнообразием своих тем, идей, образов, жанров, строф и размеров. От эпиграмм и шутливых поэм до элегий и патриотических од здесь испробова-ны все основные лирические виды, в т.ч. и такие своеобразные, как ноэль, кантата, моя эпитафия, мое завещание и дp. Юноша Пушкин с одинаковой уверенностью владеет легким, игривым размером / «Леди смеется»/ и гневным, коварным и гремучим стихом / «Квириты гордые под иго преклонились»/.
Все это соответствует разнообразию лирической тематики Пушкина: дружеская шутка и заунывный романс пишутся почти одновременно с гражданским воззванием и военным гимном. Беспечные песенки о «страсти нежной» и «кубке янтарном» сме-няются тревожными раздумьями о великих политических событи-ях, как пожар Москвы или битва под Ватеpлоо. В «римской» него-дующей сатире звучит протест против царского деспотизма. Сквозь античную мифологию прорывается современная полити-ческая тема, напрягающая юношеский стих и сообщающая ему первый боевой закал.
Это брожение различных поэтических стилей не заслоняет все же основного стремления начинающего автора к жизненной правде, к точному отражению мира, к живописи отчетливой и верной. Сущность пушкинского реализма - в сочетании жизненной правды с облагороженным и очищенным восприятием мира. Жизнь прекрасна на взгляд великого художника, и он передает ее правдиво и восхищенно во всей ее подлинности, во всем очаро-вании.
Творческая отзывчивость поэта обращает его к печальным явлениям окружающего быта, воспринимаемого часто через ис-торический материал. В 1815 г. поэт написал политическую сати-ру - стихотворение «Лицинию», одно из наиболее зрелых дости-жений лицейского периода:
Любимец деспота сенатом слабым правит,
На Рим простер ярем, отечество бесславит...
Впервые в поэзии Пушкина назван «народ несчастный», ко-тоpый останется до конца его главной темой. В стихотворении остро поставлены проблема порочной власти, разрешенная в ду-хе резкого гражданского протеста: «Я сердцем римлянин, кипит в груди свобода». Освободительная идея здесь облечена в яркие пластические образы. Гражданскую патетику усиливает и мужест-венная энергия стиха. Ощущение римского негодующего красно-речия достигается не механическим воспроизведением антично-го размера, а внутренней интонацией речи, сообщающей «алек-сандрийцам» XVIII века звучание коварных формул классической латыни.
В июне 1816 года в лицей приехал старый вельможа и вид-ный поэт Юрий Нелединский-Мелецкий, автор знаменитой песни «Выйду ль я на реченьку». Он получил во дворце повеление на-писать кантату в честь бракосочетания великой княжны Анны Павловны с принцем Вильгельмом Оранским. Но престарелый лирик, не рассчитывая на свои силы, обратился за помощью к Ка-рамзину, который и направил его в лицей к племяннику Василия Львовича.
Поэт-лицеист искренне любил Нелединского, который счи-тался предшественником Батюшкова и даже числился в почетных рядах «Арзамаса». И этот сладкозвучный лирик склонялся перед молодым дарованием. Можно ли было уклониться от такого предложения?
Нелединский сообщил тему и наметил ее возможное разви-тие. Приняв предложенную программу, поэт сейчас же написал чрезвычайно мужественным и живописным стихом исторические стансы, в которых беглыми штрихами очерчены события наполе-оновского эпилога - пожар Москвы, Венский конгресс, «Сто дней», Ватерлоо. Некотоpые строфы, выдержанные в условном стиле декоративного Батализма XVIII в., великолепны по своим образам и силе стиха:
Гpозой он в бранной мгле летел
И разливал блистанье славы.
Пушкин весьма удачно применил здесь прием, который и впоследствии служил ему при вынужденной разработке офици-альных приветствий: он обращался к историческим картинам или к портретной живописи, только в заключении сдержанно произно-ся необходимую хвалу.
Лектоpы лицея не сумели возбудить в своем самом живом и восприимчивом слушателе глубокого интереса ни к одному пред-мету, вне собственной любознательности их ученика, и даже не смогли по-настоящему поддержать его творческие запросы в со-ответствии с его громадным талантом.
Увлекаясь русским прошлым, задумывая поэмы об Игоре, Ольге, Владимире, начинающий поэт не встретил в лицее достой-ного наставника, способного правильно направить его живые ис-торические запросы. Адъюнкт - профессор Кайданов проводил в своих лекциях официальный курс, резко противоречивший сла-гающимся воззрениям его блестящего слушателя.
Как будущий великий историк Пушкин в лицее не имел учите-ля. Рост Пушкина перерастал опыт его лучших учителей и бурно обгонял проблематику школьных программ. Он стал величайшим писателем не благодаря лицейским педагогам, а вопреки их сис-теме, поверх которой не переставал подниматься своими замыс-лами и видениями этот «отрок с огненной печатью, с тайным за-ревом лучей» /как прекрасно сказал о нем его друг Вяземский/.
С 1816 года поэт начинает сходится с Карамзиным. В эту пору Карамзин выступал с публичными чтениями еще не изданной истории, нередко обсуждавшейся его учеными слушателями. Для молодого поэта такие собеседования были исключительно цен-ны. Интерес старших поэтов – Жуковского и Батюшкова – в эпохе князя Владимира отразился и на творческих замыслах их ученика. Но мотивы русской древности Пушкин думал развивать не в тор-жественной эпической форме, а в излюбленном жанре комиче-ской поэмы, задуманной им еще в 1814 году. Необычайные при-ключения витязей в манере веселых повестей и волшебных ска-заний, казалось, открывали ему путь для живого рассказа в духе его любимых шутливых и народных поэтов.
После «Толиады», «Монаха», «Бовы» – целого ряда неокон-ченных опытов – Пушкин снова берется за этот ускользающий от него и соблазнительный жанр. Для насыщения забавного расска-за характерными чертами прошлого он запоминает из чтений Ка-рамзина героические эпизоды древности и живописные подроб-ности быта. Глубоко чуждый монархическим тенденциям исто-риографа, юный поэт увлекается преданиями о подвигах киевских витязей и запоминает архаические славянские термины и редкие варяжские наименования. Всё это отразилось в песнях большой поэмы, которую Пушкин начал писать в последний год своей ли-цейской жизни.
У Карамзина летом 1816г. Пушкин встретил гусарского кор-нета Чаадаева. Чаадаев приходился внуком известному историку и дворянскому публицисту екатерининского времени князю Щер-бакову, видному собирателю рукописей и книг, автору «Летописи о многих мятежах» и «Повести о бывших в России самозванцах». Карамзин широко пользовался материалами «Истории Россий-ской» Щербатова и с неизменной приветливостью принимал у се-бя внука своего видного предшественника.
Сам Чаадаев, несмотря на свою молодость – ему было в то время 22 года, - уже принимал участие в крупнейших событиях современной истории: сражался под Бородином, Кульмом, Лейп-цигом и Парижем. Военные походы не прерывали его напряжён-ной умственной работы. Знакомство с ним Пушкина оказало ог-ромное влияние на формирование мировоззрения поэта.
26 марта 1820 года была закончена последняя песнь «Рус-лана и Людмилы».
В эпоху создания поэмы чрезвычайно расширился круг ис-торических представлений Пушкина. Шестая песнь «Руслана и Людмилы» уже даёт первый очерк истолкования поэтом судеб России: подлинный герой для него прежде всего народен, орга-нически слит со своей страной – убеждение, которое Пушкин со-хранит до конца. Если его философия истории ещё не сложилась в 1820 году в своих окончательных формах, перед нами уже вы-ступает в заключительной песне «Руслана и Людмилы» певец мо-гучих подъемов отечественной истории. На вершинах древнего сказания высится героический представитель народа, осуществ-ляющий его историческую миссию. Так, сохраняя традицию вол-шебно-рыцарского романа, Пушкин к концу поэмы по-новому со-четает фантастические элементы старославянской сказки с дра-матическими фактами древнерусской истории. В шестой песне поэма наиболее приближается к историческому повествованию: осада Киева печенегами уже представляет собой художествен-ное преображение научного источника. Эта первая творческая переработка Карамзина. Картина сражения, полная движения и пластически чёткая в каждом своём эпизоде, уже возвещает зна-менитую боевую картину 1828 года: «Горит восток зарёю но-вой…»
Пушкин особенно ценил эту последнюю песнь «Руслана». Тон поэмы здесь заметно меняется. Фантастику сменяет история. Сады Черномора заслонены подлинной картиной стольного го-рода перед приступом неприятеля:
…Киевляне
Толпятся на стене градской
И видят: в утреннем тумане
Шатры белеют за рекой,
Щиты, как зарево блистают;
В полях наездники мелькают,
Вдали подъемля черный прах;
Идут походные телеги,
Костры пылают на холмах.
Беда: восстали печенеги!
Это уже достоверное и точное описание войны X века с ее воо-ружением, тактикой и даже средствами сообщения. Это уже на-чало исторического реализма. Картина обороны Киева предве-щает баталистическую систему позднего Пушкина, изображавше-го обычно расположение двух лагерей перед схваткой, - в «Пол-таве», «Делибаше», «Путешествии в Арзум».
«В творческой эволюции Пушкина значение последней песни «Руслана» огромно. Здесь впервые у него выступает на-род как действующая сила истории. Он показан в своих тревогах, надеждах, борьбе и победе. В поэму вступает великая тема все-народной борьбы и славы. На последнем этапе своих баснослов-ных странствий герой становится освободителем родины. Весь израненный в бою, он держит в деснице победный меч, избавив-ший великое княжество от порабощения. Волшебная сказка при-обретает историческую перспективу. «Преданья старины глубо-кой» перекликаются с современностью: сквозь яркую картину из-гнания печенегов звучит тема избавления России от иноземного нашествия в 1812 году» . В поэму вплетаются стихи, прославляв-шие еще в лицее великие события Отечественной войны. Руслан вырастает в носителя исторической миссии своего народа, и волшебная поэма завершается патриотическим аккордом.
Так легкий жанр веселого классицизма, развертываясь и устремляясь к прославлению освободительного подвига, при-ближается к последней стадии повествования к историческому реализму.
Творческий рост Пушкина за три года его работы над «Рус-ланом и Людмилой» поистине поразителен. Даровитый лицеист превращается в первого писателя страны. Под его пером «бур-леска» перерождается в героику. Эпическая пародия перераста-ет в историческую баталию. Легендарные приключения витязей и волшебников отливаются в могучий волевой подъем русского воина, отстаивающего честь и неприкосновенность своей земли. В развитии своего замысла Пушкин из поэта – комика вырастает в певца национального величия и всенародной славы. Если корни его поэмы ещё переплетаются с «Монахом» и «Тенью Фонвизи-на», её лиственная крона уже поднимается к «Полтаве» «Мед-ному всаднику».
26 июля 1820 года Пушкин создает свое первое романтиче-ское стихотворение – эпилог к «Руслану и Людмиле». Этот за-ключительный фрагмент в определенной мере расходится по стилю с духом поэмы, которую призван завершить. Это не столь-ко послесловие к волшебной саге, сколько увертюра к циклу со-временных поэтических новелл.
В Петербургский период жизни Пушкина мы встречаем при-меры его обращения к историческим событиям в оде «Воль-ность». Но эти примеры там присутствуют лишь как аргументы, доказывающие основной тезис незыблемости закона. Та истори-ческая философия, которая вложена в интерпретацию этих при-меров, сводится к формуле: «Клии страшный глас», т.е. приговор истории, роковое возмездие, постигающее всех нарушителей из-вечного закона. Мировоззрение, заключенное в основе «Вольно-сти», при всех исторических примерах, в ней заключенное, сле-дует охарактеризовать как антиисторическое. В этой оде Пушкин исходит из основных положений просветителей XVIII века, сформулированных в учении о естественном праве. В этот пери-од Пушкин не ставит вопроса об историческом происхождении социального зла. Борьба внутри общества рассматривается как борьба человека против человека, сильного против слабого. Не люди, а неизменный «вечный закон» спасет общество от бедст-вий. Этот эпитет «вечный» в сочетании с эпитетом «роковой» в достаточной мере характеризуют отношение к действительности, по природе своей метафизическое. Нарушение вечного закона, от кого бы оно не исходило, влечет за собой историческое воз-мездие – новое преступление и новые общественные бедствия. Подобная система взглядов характерна для идеологии дворян-ских революционеров: в их просветительской программе естест-венно выступали идеи абстрактного эгалитаризма – юридического равенства перед законом, чуждые всякого стремления сущест-венной социальной перестройке. Это были несколько ослаблен-ные идеи буржуазной революции, идеи, по своей психологии фи-лантропические. Основное зло усматривалось в тирании госу-дарственной и полицейской, т.е. в злоупотреблении правом управления и собственности; спасение общества от тирании ви-дели в «разумном» ограничении власти, но с сохранением соци-альной структуры общества.
Не во многом изменилось это мировоззрение и в романти-ческий период творчества Пушкина. В южных поэмах Пушкина в несколько абстрактной форме изображен романический герой – одиночка, своим сознанием поднявшийся выше порочного обще-ства, окружающего его. Он изображен беглецом из этого обще-ства, вступающего в конфликт с ним. Но конфликт этот индиви-дуалистического порядка, выражение его – измена дружбе и любви. Для обострения конфликта Пушкин переносит героя в эк-зотическую среду примитивного сознания, близкого к гармониче-ской природе. При таком типе осознания действительности о подлинном историзме говорить нельзя. Такое изображение дей-ствительности исключает историческое изучение.
Между тем именно на юге Пушкин чаще возвращается к ис-торической теме. Глубокое сочувствие Пушкина к отверженцам современного общества становится темой его неоконченной ки-шиневской поэмы 1821 года «Братья разбойники». Она связана с замыслом поэмы о знаменитом вожде восстаний XVII века.
Сохранившийся отрывок изображает обыкновенных разбой-ников, но это только введение в большую поэму на другую тему – о казачьих набегах разинского типа и о любовной трагедии на струге предводителя волжской вольницы. Это явствует из плана, где выступают уже не лесные душегубы, убивающие одиноких путников, а боевые казаки – есаул и его атаман, как чины и пред-ставители казачьего войска.
Заглавие поэмы было, видимо, свободно от уголовного или обывательского понимания термина «разбой» как позорного и страшного дела; оно сохраняло некоторый оттенок удальства, молодечества, смелого вызова, даже социального протеста /как и в ряде позднейших замыслов творца «Дубровского»/. Для раз-работки этой запретной темы Пушкин обращается к фольклору. Основываясь на исторических преданиях он предполагает сво-бодно изложить события старинной вольницы. Предводитель восставшей голытьбы выступит в лице анонимного атамана, дей-ствующего в другую эпоху, но сохраняющего основные черты своего характера.
Вступление к главной части поэмы / «На Волге в тишине ноч-ной Ветрило бледное белеет…»/ представляет собой обычный зачин целого цикла песен о Степане Разине, который Пушкин разработает в своей народной балладе 1826 года / «Как по Волге по реке по широкой выплывает востроносая лодка…»/.
Неудивительно, что такая поэма была сожжена в 1823 году. Судя по плану, продолжение показало бы исторические казачьи походы, раскрывающие во весь рост могучие натуры их знамени-тых атаманов.
Уже в эпилоге первой романтической поэмы – «Кавказский пленник» - Пушкин обещал воспеть «Мстислава древний поеди-нок». Он уже приступил к составлению плана новой поэмы, но и здесь дело дальше не пошло. Из этого плана можно только за-ключить, что Пушкин, поощренный успехом «Руслана и Людми-лы», хотел написать вторую поэму-сказку, избрав местом дейст-вия Северный Кавказ, знакомый ему по свежим впечатлениям. Из истории Пушкин хотел взять только эпизод поединка Мстислава с Редедею, князем носорогов. Все остальное бралось из былин и сказок.
В поэме соединились эпизоды поездки Ильи и Добрыни, эпизоды поединка Ильи Муромца с его сыном, эпизод меча - кла-денца из сказки о Бове, какие-то эпизоды о Еруслане и т.п. Эти исторические темы подсказывали Пушкину его друзья – декабри-сты, патриотически увлеченные русскими древностями, идеали-зировавшие вечевой строй древней Руси. Дольше всего Пушкин задержался на подсказанном ему сюжете о восстании Вадима против самодержавной власти Рюрика. Можно почти с уверенно-стью сказать, что тему эту подсказал Пушкину Владимир Раев-ский. Романтик Пушкин собирался написать драму по самому по-следнему классическому образцу. Исторический маскарад, свой-ственный классицизму, присутствует в «Вадиме» Пушкина в пол-ной мере. Кстати, необходимо выяснить, какие темы понимались в эти годы как темы исторические. Интерес к историческим те-мам в декабристской среде сочетался с идеализацией вечевого строя в Новгороде. Эпизоды, связанные с борьбой за вольность, особенно привлекают внимание декабристов. Поэтому в особен-ной степени достойными исторического изучения и историческо-го изображения в художественных произведениях считался ран-ний период Новгородского и Киевского государств, затем эпоха длительной борьбы Новгорода за свою независимость.
Более поздние эпохи менее интересуют декабристов. Из них только А.Корнилович сосредоточил свое внимание на петровской эпохе. События XVIII века представлялись уже как бы современ-ностью, и где-то в средние века проходила граница, отделяющая историю от настоящего времени. Критерием историчности была древность. Исторические повести 20-х годов тяготеют к средне-вековью.
К тем же годам, что и «Вадим», относится записка Пушкина, известная под названием «Заметки по русской истории XVIII ве-ка». Эта записка охватывает события русской истории от Петра до Павла с замечательными оценками Петра /который «не стра-шился народной свободы, ибо доверял своему могуществу»/ и Екатерины, «этого Тартюфа в юбке и короне». Со всей четко-стью формулируется новейшее задание русской государственно-сти: «Политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян». С обычным страстным вниманием поэта к политиче-ской борьбе русских писателей дается замечательная сводка «побед» прославленной императрицы над родной литературой: заточение Новикова, ссылка Радищева, преследование Княжин-на. Внимательный анализ этой публицистической записки показы-вает, что она имеет характер введения в какое-то произведение, до нас не дошедшее. Дошедшая до нас записка, датированная 2 августа 1822 года, в качестве предисловия вводила в события, сопутствовавшие сознательной жизни автора. Центральное ме-сто занимает критический обзор политики. Эту записку и по ее на-значению, и по содержанию правильнее отнести к публицистиче-ским, а не к историческим произведениям. В ней, впрочем, со-держится одна историческая идея, которой Пушкин остается ве-рен и тогда, когда коренным образом меняет свои исторические взгляды. Он доказывает, что самодержавие Петра до какой-то поры являлось прогрессивным историческим фактором, так как противостояло притязаниям крупных феодалов на еще большее и порочное закрепощение крестьянства.
Победа верховников могла бы привести Россию к «чудо-вищному феодализму». Но затем роль самодержавия меняется. Из силы прогрессивной оно превращается при Екатерине в силу, разлагающую русское общество, пагубно отражающуюся на судь-бах всего народа. Пушкин выдвигает декабристскую программу, состоящую из двух пунктов: представительное правление и отме-на крепостного права. Пушкин видел в своих друзьях – молодых передовых дворянах – тех, кто призван совершить политический переворот и уничтожить зло, сопряженное с самодержавием и крепостным правом.
В своем поэтическом творчестве Пушкин коснулся истори-ческой темы в балладе «Песнь о вещем Олеге». В то время как в «Вадиме» Пушкин совершенно не заботился ни об исторической точности, ни об историческом колорите, здесь именно историче-ский колорит является предметом особой заботы Пушкина. Он обращается к определенной летописи и старается соблюсти воз-можную точность в упоминаемых событиях. Данную балладу ха-рактеризует некоторая оторванность исторического сюжета от больших вопросов, занимавших Пушкина в годы весьма острого политического напряжения внутри страны. Баллада написана в один год с «Вадимом» и «Запиской», но в ней совершенно не от-разились центральные вопросы времени. Вообще для историче-ской темы в творчестве Пушкина характерна тесная связь между современными запросами и избираемой для изображения эпо-хой. Почти никогда Пушкин не обращается к истории вне ее связи с современностью, а «Песнь о вещем Олеге» кажется какой-то картинкой, никак с прочим творчеством Пушкина не связанной.
Рубежом в творчестве Пушкина является 1823 год, когда он приступил к созданию «Евгения Онегина». Для него начинает вы-ясняться истина, что народ – не объект.
«Драгоценный для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина» Пушкин «с благоговением и благодарностью» посвя-тил «Бориса Годунова» – «сей труд, гением его вдохновенный».
Эпоха Смутного времени /конец XVI – начало XVII вв./ при-влекала внимание русских драматургов как исключительно дра-матический, переломный этап отечественной истории. Характеры ее основных действующих лиц – Годунова, Лжедмитрия, Шуйско-го – были исполнены подлинного драматизма, острых противоре-чий. Наиболее яркое отражение в русской драме первой трети XIX века эта тема нашла, как известно, в трагедии Пушкина «Бо-рис Годунов» /1825г./.
Пушкин считал написание этой трагедии своим литературным подвигом, понимал ее политический смысл и говорил: «Никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого – торчат». Интерес к истории Пушкина закономерен и глубок. Самые горь-кие раздумья над судьбой России не рождали у него историче-ского пессимизма. К этому времени вышли X и XI тома «Истории государства Российского» Карамзина и это обострило внимание к эпохе «смутного времени». Это было время переломное, крити-ческое в истории России: польская интервенция, народное недо-вольство, шаткая власть самозванцев.
«Борис Годунов» зарождается как замысел, из потребности постижения мира через историю, историю России. Пребывание в Михайловском, соприкосновение с народной жизнью играли тут роль не меньшую, чем великое творение Карамзина – «История государства Российского». Попытки постижения «механизма» че-ловеческой истории – не абстрактная философская задача, но жгучая личная потребность Пушкина, начинающего осознавать себя социальным поэтом, наделенным к тому же, некой пророче-ской миссией; «это попытка проникнуть в тайну исторических су-деб России, постигнуть научно как неповторимую личность, вос-становить историческую и духовную родословную, которую «от-меняла» революция Петра. Он всматривается в характер русской государственности, связанный с характером народа, изучает эпо-ху одного из тех потрясений, которым эта государственность подверглась» .
У Карамзина Пушкин нашел и версию о причастности Бориса к убийству царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, в Угличе. Современная наука оставляет этот вопрос открытым. Пушкину же эта версия помогает с психологической глубиной показать муки совести Бориса. Сомнения в причастности Бориса к преступле-нию были весьма распространенными.
В письме к С.Шевыреву Погодин пишет: «Напиши непремен-но трагедию «Борис Годунов». Он не виноват в смерти Дмитрия: в этом я убежден совершенно… Надо же снять с него опалу, на-ложенную, кроме веков, Карамзиным и Пушкиным. Представь че-ловека, которого обвинить стеклись все обстоятельства, и он это видит и дрожит от будущих проклятий». Именно эту трактовку По-годин и положил в основу своей драмы о Борисе Годунове, про-тивопоставив ее пушкинской. В 1831г. им была закончена драма «История в лицах о царе Борисе Федоровиче Годунове».
Само заглавие «История в лицах…» по-своему подчеркивает авторскую точку зрения на историю и особенности художествен-ной разработки исторической темы. Прошлое раскрывается им не через борьбу социальных сил, а через столкновение добро-детельных и порочных лиц. Погодин приходит к убеждению: цель истории – «научить людей обуздывать страсти», что звучит со-всем в духе Карамзина, и этот специфический, достаточно рас-судочный морализм останется и впредь одной из характерных особенностей его воззрений.
Но Пушкин во многом разошелся и с Карамзиным в истолко-вании этого материала. Проблема соотношения драмы «Борис Годунов» с историей Карамзина является очень сложной, ее нельзя упрощать. Надо видеть и то, что связывает ее с Карамзи-ным, и глубокое различие между ними. Дело в том, что «Исто-рия» Карамзина – это и исторический научный труд, и одновре-менно художественное произведение. Карамзин воссоздавал прошлое в картинах и образах, и многие писатели, пользуясь фактическими материалами, расходились с Карамзиным в оцен-ках. Карамзин в историческом прошлом России хотел видеть по-любовный союз и согласие между царями и народом / «История принадлежит царю»/, а Пушкин увидел глубокий разрыв между самодержавием царя и народом.
Драма отличается совершенно новым качеством историзма. До Пушкина ни классицисты, ни романтики не смогли воссоздать точную историческую эпоху. Они брали лишь имена героев про-шлого и наделяли их мыслями людей 19 века. До Пушкина писате-ли не могли показать историю в ее движении, они модернизиро-вали ее, осовременивали.
Пушкинский историзм мышления заключается в том, что он видел историю в развитии, смене эпох. По мнению Пушкина, для того, чтобы сделать материал прошлого злободневным, ее не надо искусственно приспосабливать к современности. Девиз Пушкина: «Надо воссоздавать историческую правду и тогда про-шлое уже само по себе будет актуально, потому что прошлое и современность связаны единством истории».
Пушкин удивительно точно воссоздал историческое про-шлое. Перед читателями пушкинской драмы возникает эпоха смутного времени: здесь и летописец Пимен, бояре, «юродивый» и т.д. Пушкин не только воссоздает внешние черты эпохи, но он раскрывает основные социальные конфликты. Все группируется вокруг главной проблемы: царь и народ.
Прежде всего Пушкин показывает трагедию Бориса Годуно-ва и дает нам свое объяснение. Именно в понимании Бориса Го-дунова и его трагической судьбы прежде всего Пушкин расходит-ся с Карамзиным.
По мнению Карамзина, трагедия Бориса целиком коренится в его личном преступлении, это царь – преступник, вступивший на престол незаконно. За это он наказан Божьим судом, муками со-вести. Осуждая Бориса как царя – преступника, пролившего не-винную кровь, Карамзин выступил в защиту законности престоло-наследия. Для Карамзина это нравственно – психологическая трагедия. Трагедию Бориса он рассматривает в религиозно – на-зидательном плане.
Многое в таком понимании жизни, судьбы Бориса было близ-ко Пушкину. Это тема преступления и наказания. Пушкин эту нрав-ственно-психологическую драму еще больше усиливает тем, что для Пушкина Борис – незаурядная личность. Трагедия преступной совести раскрывается в монологах Бориса, сам Борис признает-ся: «жалок тот, в ком совесть нечиста». В отличие от трагедий классицистов характер Бориса показан широко, многогранно, да-же в эволюции. Если вначале Борис непроницаем, то потом он показан как человек со сломленной волей. Он показан и как лю-бящий человек, отец.
Он забоится о просвещении в государстве и учит сына управлению страной / «Сначала затяни, потом ослабь»/, обна-женностью страданий он несколько напоминает шекспировских героев /Макбет, Глостер в «Ричарде III»/. И то, что он к юроди-вому обращается по имени – Николка и называет его несчастным, как и себя, роднит с собой, это не только свидетельство безмер-ности страдания Бориса, но и надежда на возможное искупление этих страданий.
Важно учесть, что Пушкин показывает народную точку зре-ния на содеянное. Борис не просто царь-узурпатор. Пушкин под-чёркивает, что убит не взрослый соперник, а младенец. Борис ступил через кровь невинного младенца – символ нравственной чистоты. Здесь, по мнению Пушкина, оскорблено нравственное чувство народа и оно выражено устами юродивого: «Не буду, царь, молиться за царя Ирода, Богородица не велит».
Как не велико значение нравственно-психологической драмы Бориса, всё-таки для Пушкина в драме главное – это трагедия Бориса как царя, властителя, государственного деятеля, на кото-рого он смотрит с политической точки зрения. Акцент Пушкин пе-реносит с личных страданий Бориса на последствия преступления для государства, социальные последствия.
Как изображён Борис как царь? Он незаурядный государст-венный деятель. Он хотя и вступил на престол через преступле-ние, но ставил перед собой не только честолюбивые цели. Он ис-кренне хотел блага государству и счастья подданным.
Он наметил обширные планы преобразования государства. Он вслед за Иваном Грозным ведёт прогрессивную политику – политику централизованного государства. Он опирается не на ро-довитое барство, а на служивое дворянство, он хочет ценить лю-дей не по их родовитости, а по их уму. Заботится о развитии нау-ки. И всё же, несмотря на его субъективные намерения и даже на определённые щедроты, посулы народу, народ его не прини-мает, он натолкнулся на глухую стену непонимания народа, народ отвернулся от него. И трагедия Бориса в том, что он остаётся для народа царём-деспотом, тираном, крепостником. В знамени-том монологе «Достиг я высшей власти» он наедине с самим со-бой ставит этот вопрос: чем объяснить, что народ против, терпит неудачи? Сам он видит божий суд, который послал ему наказание за преступление. Мысль, которая будет подхвачена русской ли-тературой: никакие благородные цели не могут быть оправданы и достигнуты аморальными поступками. В этом же монологе свое-образный ответ и на другую сторону проблемы: почему народ его не поддерживает? Ведь Борис относится к народу как к черни, как к зверю, «они любить умеют только мёртвых».
Для народа главный вопрос – это вопрос о крепостном пра-ве, о социальном порабощении, но именно Борис уничтожил Юрьев день. Он считает, что народ понимает только язык силы, поэтому в стране существуют казни. И вот объективно, из глуби-ны драмы возникает мысль, что дело не в личных качествах Бо-риса, дело в принципе, в том, что царская власть деспотическая и что во все времена между самодержавием и народом был глубо-кий разрыв.
Аморализм Бориса в повседневной практике царской власти. И чтобы доказать, что дело не только в личном преступлении, Пушкин показывает судьбу Дмитрия Самозванца – Лжедмитрия /Гришки Отрепьева/. Самозванца Пушкин называет «милым аван-тюристом». По своим человеческим качествам он во многом от-личается от Бориса, он капризен, непостоянен, приспосабливает-ся к условиям. Он является орудием польских аристократов. Вна-чале народ стекается к нему. Но когда самозванец вступает на престол через убийство Фёдора и Марии /жены Годунова/ и ста-новится игрушкой в руках бояр по сути дела, народ отшатнулся от него. Пушкин заканчивает трагедию многозначительной фразой:
«Народ в ужасе молчит.
Народ безмолвствует.»
Пока самозванец не имел реальной власти. Народ поддерживал его, желая выразить своё неприятие Бориса, народ хранил мечту об идеальном царе, связанную с образом невинно погубленного младенца. Но когда самозванец вступил на престол через пре-ступление, народ понял, что перед ним деспот, тиран.
Таким образом, в пушкинской драме показана не только тра-гическая судьба царей, оторванных от народа, но и трагедия са-мого народа, победившего и в то же время оказавшегося побеж-дённым вследствие отсутствия у него определённой политиче-ской программы, которая позволила бы ему закрепить свою по-беду.
Тема народа проходит через всё пьесу. О народе в пьесе не только говорят, но впервые в драматургии Пушкин вы-вел народ на сцену. Народ стал в центре трагедии «Борис Году-нов», но в общем понятии «народ» пока слиты воедино и пред-ставление о крестьянстве и городская «чернь» всяких сословий. Но важно отметить, что все сословия в их противопоставлении боярству объединены в одно понятие «народ». Если у Шекспира народ являлся фоном действия, то у Пушкина он является дейст-вующим лицом /народные сцены на Девичьем поле/. Пушкин по-казывает разнородность мнений толпы. Одни искренне упраши-вают Бориса принять царский венец, но большинство лишено ка-ких-то особенных монархических чувств, глубоко равнодушно ко всему происходящему. Пушкинское изображение народа отлича-ется двойственностью и противоречивостью. С одной стороны, народ – это могучая мятежная сила, грозная стихийная масса. От поддержки народа зависят судьбы царей и судьбы истории, и с другой стороны народ показан как масса политически незрелая, он – игрушка в руках бояр, бояре пользуются подами выступлений народа, а народ по-прежнему остается в рабской зависимости. Таким образом, ведущая основная философско-историческая мысль Пушкина: народ источник нравственного суда. Она осо-бенно актуальна была в период создания - накануне декабря 1825 года. Пушкин объективно обращался к передовой дворян-ской молодежи, говорил о слабости дворянского движения, при-зывая приобщиться к народу.
В исторической концепции, положенной в основу трагедии, есть еще одна черта, ограничивающая широкое понимание исто-рических событий, черта, отмеченная в письме Бенкендорфу /16 апреля 1830 года/: отклоняя намерения намекать на близкие по-литические обстоятельства, но допуская, что какое-то сходство с событиями последнего времени в трагедии найти можно, Пушкин добавляет: «Все мятежи похожи друг на друга». Пушкин считал совершенно согласным с исторической истиной, если в художе-ственном обобщении он будет основываться не только на опыте русской истории начала XIX века, но и на исторических примерах самозванства, узурпации, народных смут других времен, других народов, ибо все мятежи одинаковы. Во время работы над «Бо-рисом» он обращается к Тациту, которого изучает в тех главах, где говорится о самозванцах императорского Рима. Пушкин счи-тал, что достаточно сохранить исторический колорит обычаев, речи, внешнего поведения, чтобы избежать упреков в искажении исторической истины. Но психологию действующих лиц следовало восстанавливать не только по памятникам, но и на основании знания «человеческой природы». И поэтому не только в летопи-сях, но и у Тацита искал Пушкин исторических аналогий, типиче-ских черт, характерных формул для изображения событий царст-вования Бориса Годунова. Отзывы Пушкина о героях трагедии постоянно опираются на исторические аналогии. Так, в письме Раевскому /1829г./ пишет: «В Дмитрие много от Генриха IV. Как тот он храбр, незлоблив и такой же бахвал, как тот равнодушен к вере, оба отрекаются от своего закона ради достижения полити-ческой цели, оба приверженцы удовольствий и войны, оба увле-чены химерическими планами, на обоих ополчаются заговоры». Когда речь идет о причастности Бориса к убийству Дмитрия, Пуш-кин, возражая Погодину, пишет: «А Наполеон, убийца Энгенского, и когда? Ровно 200 лет после Бориса».
Каков же был тот политический подтекст «Бориса Годунова», на котором так настаивал Пушкин?
На площадях мятежный бродит шепот,
Умы кипят – их нужно остудить…
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ…
В исторической трагедии 1825 года, как и в раннем «Вадиме», это явные отзвуки эпохи Священного союза и военных переселе-ний. В духе прежних пушкинских характеристик Александра I, как участника гвардейского заговора 11 марта, звучат в трагедии возгласы Пимена: «Владыкою себе цареубийцу мы нарекли», и крик юродивого: «Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода!» Ко-нец царствования Бориса /»шестой уж год»/ отмечен мрачным мистицизмом царя: он запирается с кудесниками, гадателями, колдуньями, ища в их ворожбе успокоения своей возмущенной совести. Аналогия с Александром I эпохи его последнего сбли-жения с архимандритом Фошием и митрополитом Серафимом здесь очевидна.
Чрезвычайно характерен и возглас Годунова: «Проти-вен мне род Пушкиных мятежный», очевидно отражающий реак-цию разгневанного императора на знаменитые эпиграммы, ноэли и «Вольность».
В стороне от главного потока событий, как бы в тени и в от-далении раскрывается одна из самых значительных и величавых фигур этой исторической фрески. Как почти всегда у Пушкина, это деятель мысли и слова, в данном случае старинный писатель, ученый средневековой Руси, историк, биограф и мемуарист – ле-тописец Пимен. В первоначальной редакции его монолога еще рельефнее сказалось художественное влечение ученого монаха к творческому воссозданию прошлого:
Передо мной опять выходят люди,
Уже давно покинувшие мир, -
Властители, которым был покорен,
И недруги, и старые друзья,
Товарищи моей цветущей жизни
И в шуме битв и в сладостных беседах…
Он не бесстрастен и не оторван от жизни, этот старинный публи-цист, гневно восстающий на зло мира и пороки строя. Под мона-шеским клобуком это политический мыслитель, превыше всего озабоченный «управой государства». Неопытный инок Григорий Отрепьев ошибся, сравнив его с невозмутимым приказным, кото-рый «спокойно зрит на правых и виновных, добру и злу внимая равнодушно…». На самом деле летописцы отстаивали свою идею о служении родине и об охране ее национального могущества. Недаром Пимен «воевал под башнями Казани и рать Литвы при Шуйском отражал…». Он остается верным воином и в своей «Повести временных лет». Это не спокойная регистрация теку-щих происшествий, это грозный приговор и «голос ужасный» по-томству во имя неуклонного торжества правды и справедливости хотя бы в отдаленном будущем.
Таков был этот родственный образ. Сам автор «Бориса Го-дунова» не раз клеймил в своих стихах «венчанного солдата» во имя борьбы за свободную родину отразил в облике старинного властителя черты монаха, чья ущемленная совесть и мрачный мистицизм грозили новыми бедствиями стране и народу. Но когда Пушкин заканчивал «Бориса Годунова», Александр I умирал в Та-ганроге.
«Борис Годунов» знаменует новую стадию в обращении к ис-торической теме. От предшествующего времени этот этап отли-чается принципом исторической верности. Для создания трагедии Пушкин обращался к изучению исторических источников, по кото-рым старался восстановить не столько истинное сцепление об-стоятельств, сколько тот колорит эпохи, национальное своеобра-зие, «дух времени», который и придавал произведению характер исторической подлинности. Но само понимание исторического процесса не лишено еще черт исторического романтизма.
Известно, что Пушкин хотел в дальнейшем продолжить свою историческую хронику и задумывал написать после «Бориса Го-дунова» «Лжедмитрия» и «Василия Шуйского».
У Пушкина к этому времени уже сложился определенный взгляд на историю, отличный от шекспировского. Взгляд этот ис-ходит из того, что в истории есть цель. Применительно к сюжету «Бориса Годунова» цель эта состоит в пробуждении совести лю-дей и «задается» она в самом начале трагедии, в словах Пимена: «Прогневали мы Бога, согрешили: /Владыкою себе цареубийцу/ Мы нарекли». Весь исторический процесс, изображенный в тра-гедии, словно направлен к тому, чтобы эти слова стали выраже-нием всего народа, «мнения народного»; и тут необходимо отме-тить, что процесс этот очищен у Пушкина от случайностей; в нем есть «правильность» и целеустремленность; и каждая оценка подвигает действие к той ремарке, которая станет окончанием трагедии: «Народ безмолвствует», - и будет означать, что народ, однажды согрешивший, больше не хочет потворствовать лжи и преступлению. «Самое поразительное то, что Пушкин, еще не-давно писавший об «уроках чистого афеизма» и до сих пор счи-тающий себя не столько верующим, сколько ищущим веру, на практике создает – не без влияния Карамзина – глубоко религи-озную концепцию исторического процесса как такого действия, главным лицом которого является та высшая, направляющая во-ля, которая на европейский манер именуется провидением, а на русский – Промыслом. В отличие от безликого «рока» античной трагедии и столь же безликой и слепой «судьбы» европейского рационализма сила Провидения – Промысла ценностно опреде-лена, т.е. связывает ход истории с состоянием совести человека и народа. Отсюда полное отсутствие «случайностей» в историче-ском процессе: то, что кажется случайным, в конечном счете всегда обосновано конечной целью исторического процесса», - считает В.Непомнящий.
В этом смысле травестийную параллель «Борису Годунову» составляет забавная и блестящая поэма – шутка «Граф Нулин», в которой Пушкин, по собственному признанию, «пародировал ис-торию и Шекспира» /поэму «Лукреция»/.
Соотношение большой истории и частной, серьезности и па-родии мы находим в предыстории «Графа Нулина». Пушкин пи-сал: «В конце 1825 года находился в деревне. Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую поэму Шекспира, я подумал, что, если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Таркви-нию? Быть может это охладило его предприимчивость и он со стыдом вынужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и ис-тория мира были бы не те. Итак, республикою, консулами, дикта-торами, Котонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному про-исшествию, подобно тому, что случилось недавно в моем сосед-стве, в Новоржевском уезде. Мысль пародировать Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть» .
Пародирование как подражание, утрировано повторяющее особенности оригинала, насмешливо-критическое отношение к источнику при возможном его почитании и даже восхищение его качествами мы находим и в «Истории села Горюхина».
Смысл пародирования событий римской истории, описанных в шекспировской поэме, состоит в том, что исторические события и события частной жизни людей подчиняются, оказывается, оди-наковым или по крайней мере сходным законам, человеческий микрокосм и исторический макрокосм обнаруживают свое един-ство /так в «Борисе Годунове» едины исторический процесс и состояние человеческой совести/, и ни там, ни там нет места слепой случайности: в её обличии являет себя воля, двигающая историю. Несколькими годами позже Пушкин выскажется на эту тему прямо, назвав «случай» «мощным, мгновенным орудием Провидения». Ещё позже, вспоминая в «Заметке о «Графе Нули-не» о том, как он «пародировал» историю и Шекспира, роняет фразу: «Граф Нулин» писан 13 и 14 декабря. Бывают страшные сближения».
Если это действительно так, то Пушкин в очередной раз продемонстрировал свой пророческий, чуть ли не визионерский дар: поэма, изображающая неудачную попытку любовного при-ключения и тем пародирующая трагические события истории Ри-ма, написана одновременно с выступлением декабристов, кото-рое закончилось разгромом. Пушкин обладал крайне скудной ин-формацией о том, что происходит в столице, однако есть преда-ние, идущее от него, о его неудачной попытке тайно приехать в Петербург накануне восстания.
Если у декабристов, стремившихся возвеличить идеи воль-ности, ведущими историческими темами были темы Новгорода и Пскова, то начиная со второй половины 20-х годов в соответст-вии со сложившейся обстановкой и выдвижением проблемы го-сударства, важнейшее место в литературе и публицистике приоб-ретает тема Петра I.
Обе эти темы /новгородская вольность и Петр I/ восприни-маются во взаимосвязи, рассматриваются в свете событий 14 декабря получают различные интерпретации.
Петра I Н.М.Карамзин оценивал весьма противоречиво. С одной стороны, это государь, много сделавший для величия Рос-сии, укрепления в ней самодержавия, а с другой он пошел на та-кое «совершенное присвоение обычаев европейских», которое нанесло стране огромный ущерб.
Страсть к новому в его действиях переступила все границы. «Мы стали гражданами мира, но перестали в некоторых случаях быть гражданами России – виною тому Петр».
Сама жизнь к тому времени обнаружила трагическую сла-бость военной революции. Поражение декабристов стало реаль-ным, хотя и печальным фактом. Наступила промежуточная, пере-ходная пора в истории России. В этих условиях Пушкин приходит к идее «мирной революции», к мысли о возможности достижения желаемых перемен, ликвидации крепостничества путем расшире-ния просвещения и гуманности, выступает как великий просвети-тель. Он возлагает свои надежды на просвещенный абсолютизм, просвещенного монарха. Примером для Пушкина был ПетрI.
Историческое мировоззрение Пушкина сложилось в попыт-ках поэта разрешить противоречия между идеями разума и прак-тическими результатами истории; между великими идеями, рож-денными французской революцией, и той реакцией и деспотиз-мом, которые установились позднее по всей Европе; между ве-личием и славой русского народа и страшной действительностью его жизни. Пушкин понял, что вопрос об идеальном государстве решается не умозрительно, как это было свойственно многим мыслителям XVIII века, а изучением исторических закономерно-стей, объективных законов действительности в их национально – историческом преломлении и развитии. «Одна только история народа может объяснить истинные требования оного», - писал Пушкин . Вот почему он придавал большое значение практиче-ской ценности исторической науки, правильности ее метода. Он завоевал эту идею горьким опытом своим и своих друзей – де-кабристов.
По возвращении из ссылки в Москву, Пушкин говорил своим друзьям: Бог даст, мы напишем исторический роман из русской жизни, на который и другие полюбуются» .
Пушкин имел ввиду задуманный им исторический роман из эпохи Петра I. Поэтический замысел, связанный с темой Петра, возник у Пушкина еще в 1824 году. К этому году относится стихо-творный отрывок «Как женится задумал царский арап», сюжетно близкий к «Арапу Петра Великого».
Обращение Пушкина к теме Петра Н.Л.Бродский объясняет политическими мотивами, стремлением поэта использовать образ Петра для напоминания о его прогрессивных реформах в целях воздействия как на общественное мнение, так и на политику пра-вительства . Однако Пушкин давно отверг романтический метод аллюзий, применении истории к современной обстановке. Поли-тические взгляды Пушкина после 14 декабря строго обусловли-вались той концепцией русского исторического процесса, кото-рая складывалась у Пушкина во второй половине 20-х годов. По-нимание и изображение Пушкиным личности и деятельности Пет-раI следует рассматривать, прежде всего, в аспекте этой кон-цепции.
Одним из самых основных положений пушкинской филосо-фии истории является идея о том, что национальная история ка-ждого народа – часть всемирной истории. Проблемы историче-ского развития России осмысливаются Пушкиным во всемирно-историческом аспекте. Так, эпоху Петра он сопоставляет в рома-не с Францией времен регентства.
Таким образом, тема ПетраI входит в творчество и мировоз-зрение Пушкина как отражение его понимания русского истори-ческого процесса. Мысли Пушкина после 1825 года всегда были заняты поисками путей и сил прогрессивного развития России в духе «истинного просвещения», то есть народной свободы. С этой проблемой тесно связана эволюция тем и идей пушкинского исторического романа, в том числе «Арапа Петра Великого».
Рассматривая «Арапа» на фоне исторической беллетристики 30-х годов Белинский писал: «Будь этот роман кончен так же хо-рошо, как начат, мы имели бы превосходный исторический рус-ский роман, изображающий нравы величайшей эпохи русской ис-тории…» .
В начале романа Пушкин дает выразительную и исторически верную картину быта высшего дворянского общества Франции первой четверти XVIII века. Подчеркивает материальный и мо-ральный упадок беспечной и легкомысленной аристократии. Этот упадок сопровождался блеском и свободомыслием в жизни и ду-ховной культуре Франции.
Такую всестороннюю и контрастную характеристику Пушкин дает и времени Петра, новой культуре. Образу распадающегося государства, моральному упадку старой аристократии, развра-щенности, беспечности ее главы – регента герцога Орлеанского – Пушкин противопоставляет образ молодой Петровской России, суровую простоту петербургского двора, заботы Петра о госу-дарстве. Молодая Россия показана полной творческой силы и со-зидательной работы.
Эпоха Петра раскрывается, главным образом, со стороны культуры, нравов, обычаев. Проявление национального характе-ра, жизни народной Пушкин в эти годы усматривает в особенно-стях культуры, быта, образах мыслей. Автор стремился раскрыть эпоху Петра в столкновении нового со старым, в противоречивом и комическом сочетании старых привычек и новых порядков, вво-димых Петром. Туго воспринимались русским дворянским обще-ством нравы и обычаи западноевропейского общества.
Замечательная по своей художественной выразительности, внутреннему комизму и исторической верности картина петров-ской ассамблеи показывает, что западноевропейское просвеще-ние лишь внешне воспринималось русскими. Только непосредст-венно вблизи Петра складывается группа подлинно просвещен-ных людей – Феофана Прокоповича, Конневича и других, упоми-наемых в романе. Так, Пушкин в петровской эпохе отмечает и подлинное просвещение, отличавшее самого Петра и некоторых деятелей его времени, и то «полупросвещение», которым Пушкин будет характеризовать большинство дворянского общества 18 и начала 19 века.
Пушкин отмечает возникновение петровской интеллигенции, одним из представителей которой и был царский арап Ибрагим. Он – один из сподвижников Петра, дворянин, сознающий свою ответственность перед государством. Чувство долга, а не страх перед царем и не карьеристские соображения вернули его из блестящей, но легкомысленной и клонившейся к упадку Франции. Во имя долга, во имя чести быть помощником великого человека Ибрагим жертвует весельем и наслаждениями, меняет утончен-ную жизнь на суровую обстановку и труд. Он даже решается по-кинуть любимую женщину, ставя долг свой выше личного чувства.
Пушкин рисует Ибрагима как незаурядного по уму и образо-ванного человека. Петр высоко ценил своего крестника. Харак-терно, что ни одной черты холопской придворной психологии нельзя найти в Ибрагиме. Ибрагим - не льстец-фаворит, а зани-мает свое положение по личным заслугам, он почтителен к Петру и в то же время полон достоинства и независимости. Все эти черты Ибрагима импонировали Пушкину. В историческом смысле Ибрагим – «птенец гнезда Петрова», представитель новой пет-ровской интеллигенции. Ибрагиму противопоставлен Корсаков – пустой и легкомысленный щеголь, не думающий ни о долге перед родиной, ни о ПетреI, ни о государстве. Корсаков не глуп, но у него нет подлинной образованности; он стремится только к раз-влечениям, восхищается Парижем и пренебрежительно удивля-ется простому образу жизни царя. Духовному облику Ибрагима и Корсакова соответствуют и их моральные и психологические ка-чества. Ибрагим любит дорогую ему женщину страстно и серьез-но, как он относится ко всему. Корсаков же смотрит на любовь со свойственным ему легкомыслием. Философия Корсакова – это сибаритская, гедонистическая философия, пышно расцветшая в дальнейшем среди русского дворянства 18 века.
Исторически правдиво воспроизводя нравы и быт петров-ской эпохи, Пушкин раскрывает и один из ее основных конфлик-тов – борьбу между новыми принципами жизни и морали и устоя-ми старой допетровской Руси, представленной в романе семьей родовитого боярина Ржевского. Действие романа отражает по-следние годы царствования ПетраI, и Пушкин исторически пра-вильно смягчает остроту и силу этой борьбы, продолжавшейся в это время преимущественно в области бытовых и моральных от-ношений. Пушкин показывает старое боярство с тонкой диффе-ренциацией: князь Лыков, ограниченный, неумный, олицетворяет собою отказавшееся от былой оппозиции боярство, Ржевский, все еще цепляется за старую Русь и недоволен новыми порядка-ми. Ржевский не является политическим противником Петра. В годы юности, когда царевна Софья боролась за укрепление сво-ей власти, Ржевский был, по-видимому, на стороне Нарышкиных; ему пришлось спасать свою жизнь во время стрелецкого бунта. Но все-таки он остался в дальнейшем в тайной оппозиции к но-вым порядкам, несмотря на успехи петровских преобразований. Он кичится своим боярским родом, не любит неродовитых людей, пришедших к власти. Ржевский – человек с характером и природ-ным умом. Но характер часто проявляется у него в самодурстве, а ум не мешает ему быть смешным и ограниченным с его бояр-ской спесью. Этими событиями, и вместе с тем, типическими сто-ронами личности старого боярина, подчеркиванием духовного превосходства над ним Петра, как носителя новых принципов жизни, Пушкин пользуется для раскрытия ограниченности старой боярской Руси. Таким образом, Пушкин рисует в своем романе широкий исторический фон, показывает все еще проявляющуюся, но уже затихающую борьбу старого, допетровского, с новым, да-ет конкретно-исторические характеристики трех типов культуры: аристократической Франции, петровской России и старой бояр-ской Руси. На этом фоне нарисован пушкинский образ Петра I.
Рисуя Петра I, Пушкин развивал основные мотивы «Стан-сов» / «На троне вечный был работник» и «Самодержавною ру-кою он смело сеял просвещенье»/. Устами Ибрагима автор под-черкивает в Петре быстрый и твердый разум, силу и гибкость мысли и разнообразие интересов и деятельности. Ибрагим «день ото дня более привязывался к государю, лучше постигал его высокую душу. Ибрагим видел Петра в Сенате, оспариваемо-го Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы за-конодательства, в адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавриилом Бу-жинским и Конневичем в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов или посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого» . Образ Петра I Пушкиным рисуется примерно в духе того идеала просвещенно-го, соблюдающего законы, любящего науку и искусство, пони-мающего свой народ правителя, образ которого рисовали в своей публицистике Гольбах и Дидро.
Европеизм Петра, его вражда к реакционной старине не ме-шают ему быть вполне русским человеком. Как изображает Пуш-кин, Петр любил те русские нравы и обычаи, которые не казались ему проявлением патриархальной династии. Склонность Петра к широкому простому веселью, добродушное лукавство – все это дополняет образ Петра, воплощающего в себе, по мысли Пушки-на, черты национального характера. Некоторые декабристы ус-матривали в самой личности Петра, в его поведении, вкусах и симпатиях проявление антинационального характера. Своим ро-маном Пушкин оспаривал такую точку зрения.
Подчеркивая демократические обычаи Петра, его простоту и человечность, Пушкин полемизировал с тем казенно-официальным помпезным изображением Петра как возвышающе-гося над своими подданными императора, которое импонировало высокомерному в своем холодном и пустом чванстве Николаю II.
Трактовка образа Петра как великого исторического деятеля показывает, насколько далеко шагнул Пушкин в своем философ-ско-историческом мировоззрении по сравнению с чисто просве-тительскими заметками 1822 года. Отнюдь не снижая выдающих-ся личностных качеств Петра, Пушкин помогает читателю понять и почувствовать историческую закономерность петровских преоб-разований и их необходимость. Петр нарисован как сын своего века.
Пафосом «арапа Петра Великого» является прославление преобразовательной, созидательной деятельности Петра I и его сподвижников. Пушкин своим романом так же, как и «Запиской о воспитании», утверждал ценность того, что было так ненавистно Николаю I. В противовес реакционному дворянскому национа-лизму Пушкин всем циклом произведений о Петре отстаивал про-грамму декабристов, провозглашая необходимость и неизбеж-ность дальнейшей прогрессивной, антикрепостнической политики. К преобразованию России в этом направлении Пушкин и призывал правительство. Образом Петра Великого он вскрывал убожество и никчемность Николая I. Показывая гуманность Петра, Пушкин как бы требовал прощения «милых каторжников» – декабристов. Весь роман, являясь строго объективным изображением времен Петра I, был, как выразился однажды Пушкин при чтении послед-них томов истории Карамзина, «так же животрепещущ, как вче-рашняя газета» .
К 1829 году тема Петра теряет для Пушкина не общий инте-рес, а политическую актуальность. Поэт убеждается, что никакая прогрессивная политика для правительства Николая I неприемле-ма. Отношения Пушкина и царя становятся все более натянутыми.
В 1828 году Пушкин создает произведение, в котором рас-крыты другие стороны образа Петра – поэму «Полтава». Здесь перед нами борьба Петра, преобразованной им России против внешних врагов. Петр – герой Полтавской битвы. Пушкин стара-ется точно воссоздать историческую эпоху – «когда Россия мо-лодая». Прошлое он раскрывает через живые человеческие судьбы, характеры. Поэтому большое место занимает и лириче-ская тема, тема необычной любви юной Марии и старого гетмана Мазепы. Эта любовная тема связывает «Полтаву» с предыдущи-ми романтическими поэмами Пушкина. Но эта тема отступает на второй план по сравнению с главной темой – героизацией Петра как полководца. Пушкин понимает огромную роль в исторических судьбах России этого сражения. Битва могла быть выиграна лишь преображенной Россией. Романтическая поэма как бы пе-рерастает в национально – героическую эпопею. В основу произ-ведения положено не событие из личной жизни, а событие, имеющее национальное значение.
Образ Петра, творца победы, раскрывается в контрастном сопоставлении с гетманом Мазепой и шведским королем Карлом XII. В изображении этих исторических лиц, равно как и в целом исторического прошлого Пушкин стоит на прочных позициях исто-ризма, исторической точности. Он тщательно изучает разработку этой темы своими предшественниками / «Мазепа» Байрона, «Войнаровский» Рылеева/. В изображении Пушкина Мазепа – преступник, преследующий личные, корыстные цели, он хочет оторвать Украину от России, ведет переговоры с иезуитами, мечтает даже о троне, и народ не поддерживает его. «Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как и в истории, а речи его объясняют его исторический характер», - замечает Пушкин.
Точен поэт и в изображении Карла XII. Пушкин не скрывает его личной храбрости, но ведь он ведет захватническую войну, у него нет прогрессивных целей, он действует из честолюбивых соображений. Его поражение предопределено, это чувствует и сам Карл.
Позиция Пушкина, его глубокий историзм особенно подчерк-нут в эпилоге. Оказывается, что подлинную оценку событий и ис-торических лиц дает сама история. Памятником Петру стала Пол-тавская битва: «Лишь ты воздвиг, герой!»
Пушкин глубоко изучает историю Петра и приступает к напи-санию научно-исторического труда «История Петра I». Он поднял огромный материал, и хотя труд оставался незаконченным, кон-цепция Петра, данная здесь, совершенно ясна. Пушкин начинает различать в деятельности Петра и светлые, и темные стороны. Если в 20-е годы Пушкин показывает Петра только как великого и просвещенного монарха, то теперь он видит и жестокого деспота. Он показывает, что реформа Петра строилась на крови народ-ной, теперь он видит избирательное влияние на человека любого, даже просвещенного самовластья.
Такое, более глубокое, чем раньше, истолкование темы Петра, Пушкин воплотил в последней гениальной поэме «Медный всадник» /1833год/.
«Медный всадник» - эта поэма свела воедино все мотивы, прежде разведенные по разным произведениям и разным жан-рам. Отсюда и немыслимая смысловая нагруженность.
Во время первой болдинской осени Пушкин уже захвачен идеей всемирности, мыслью о выпадении современно человека из исторического бытия в частную жизнь. Первая идея развива-ется в цикле «Маленьких трагедий», последовательно представ-ляющих «историю человечества» в новое время .
Второй цикл – «Повести Белкина» и «История села Горюхи-на». Циклы относятся друг к другу также, во всяком случае, ана-логично тому, как пятью годами ранее в Михайловском трагиче-скому «Борису Годунову» противостоял анекдотический «Граф Нулин», рожденный «мыслью пародировать историю и Шекспи-ра» / «Заметки о “Графе Нулине”», 1830/.
«Медный всадник» – поэма философско – историческая, ли-ро-эпическая, отразившая всю сложность и глубину раздумий Пушкина над историей. Вместе с тем поэма носит обобщенно-символический характер, ее образы и картины получают метафи-зическое, символическое истолкование. Сам образ Медного всадника – это реально существующий памятник Петру, Фальконе, но в поэме Пушкина эта статуя наделяется чертами живого суще-ства. Лицо всадника возгорается гневом, «какая дума на челе», он скачет за Евгением, становится символом государства, осно-ванного Петром. Символична картина наводнения, разгула при-родной стихии.
В «Медном всаднике» прямо упоминаются три царствования. Они и есть три узловые эпохально-временные точки поэтическо-го действия, три культурно-исторических слоя:
1. Эпоха Петра и строительства Петербурга:
На берегу пустынных волн
Стоял он дум великих полн,
И вдаль глядел.
2. Эпоха Александра I: «Прошло сто лет», основное действие по-эмы – тревожные дни наводнения 1824:
В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон
Печален, смутен, вышел он
И молвил: «С божией стихией
Царям не совладать». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.
3. И, наконец, некоторые обозначенья и приметные вехи «третьего» царствования; третьей эпохи – Николая I:
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва…
Таким образом, автор вводит современность – 30-е годы, обо-гащая поэму новым социальным и историческим опытом. Эта це-почка свидетельствует о стремлении Пушкина к широким истори-ческим обобщениям, о притязании на художественное выражение философии истории.
Во вступлении возникает историческое прошлое. Мы видим Петра I, обдумывающего великие планы преобразования России, «в Европу прорубить окно», основав новую столицу. Самый фон, на котором он изображен – хмурая дикая природа, еще более подчеркивает грандиозность планов Петра, взгляд, который уст-ремлен в даль.
Здесь, как и в «Полтаве» судьей деяний Петра явилась ис-тория, последнее слово за ней. Прошло сто лет, и мы видим, как чудесно преобразился суровый край. Строгая красивая северная столица является как бы доказательством необходимости, ра-зумности деятельности Петра и все вступление звучит как торже-ственный гимн во славу Петра и его деяний. Таким образом, во вступлении совершенно ясно определена позиция Пушкина по от-ношению к петровским реформам: эти реформы оправданы не-обходимостью, т.е. во вступлении ничего нового в оценку Петра по сравнению с 20-ми годами Пушкин не вносит.
Вслед за одическим вступлением идет основная фабульная часть поэмы, где он рассказывает о наводнении 1824 года, т.е. пушкинской современности. И чем значительнее вступление, тем контрастнее современная петербургская жизнь. В этой части со-храняется связь с прошлым, с основанием Петербурга, и связь эта устанавливается через памятник Петру. Петр как живое лицо замене монументом. Медный всадник – это как бы Петр, взятый в историческом аспекте, это дело Петра. Пушкина теперь интере-сует не жизнь Петра, а жизнь России после петровских преобра-зований. Перед нами город социальных контрастов, человече-ского горя и забот, даже природа мрачна в Петербурге. И вот по-является единственный живой человек – мелкий чиновник Евге-ний. Пушкин не идеализирует этого героя. Евгений бедный тру-женик, хотя и потомок старинного рода, все его заботы о куске хлеба, с ним входит в русскую литературу тема «маленького че-ловека». Но у него есть светлые мечты, в его сердце живет лю-бовь. И вдруг он оказывается свидетелем страшного наводнения, его невеста гибнет у него на глазах. Евгений потрясен, его тре-вожат теперь думы, кто повинен в гибели людей, и опустившийся, крайне истощенный, он оказывается перед Медным всадником. И у него появляются мысли: это Петр Iзаложил город на гнилом бо-лоте, безумие просветляет ум короля Лира, и у Евгения впервые прояснились мысли во время безумия, впервые его мысли от жи-тейских восходят к размышлениям о России и государстве, кото-рое Петр основал. Евгений видит причину бедствий в столице и государстве. Последняя встреча с отлитым в металл монументом «державца полумира» на миг превращает «бедного безумца» в исполненного ненависти и возмущения бунтаря:
Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! –
Шепнул он, злобно задрожав, -
Ужо тебе!…» И вдруг стремглав
Бежать пустился.
Но бунт Евгения бесперспективен, это бессильная вспышка про-теста одиночки, он ничего не может сделать против самодержав-ного властелина России.
Заканчивается поэма картиной заброшенного, пустын-ного острова, где похоронен Евгений. Печальная картина забро-шенности могилы говорит о сочувствии автора к Евгению.
В этом произведении светлый и величественный образ со-зидателя, творца – Петра, противопоставлен образу страшного и беспощадного Медного всадника, топчущего все живое. И дума-ется, что одной из глубоко скрытых политических идей этой по-эмы, запрещенной Николаем I, была идея о том, что русский аб-солютизм, некогда сыгравший прогрессивную роль в развитии страны, через сто лет после Петра превратился в реакционную силу, задержавшую всякое движение вперед.
И чем враждебней становилось отношение Пушкина к Нико-лаю I, тем светлее казался поэту образ Петра I / «Пир Петра I»/ как великого деятеля своей страны. Пушкин отметил в своих за-метках, что Петр простил многих знатных преступников, пригласил их к своему столу и пушечной пальбой праздновал свое примире-ние с ними.
Это Пушкин и отразил в стихотворении «Пир Петра I»: Петр с подданными мирится, с опальным Долгоруким:
Виноватому вину
Отпуская, веселится:
Кружку пенит с ним одну;
И в чело его целует,
Светел сердцем и лицом;
И прощенье торжествует,
Как победу над врагом.

Оттого-то шум и клики
В Петербурге – городке,
И пальба, и гром музыки,
И эскадра на реке;
Оттого-то в час веселый
Чаша царская полна,
И Нева пальбой тяжелой
Далеко потрясена…
Степень трезвости в оценке фактов свидетельствуют, на-сколько Пушкин превосходил современников, даже позднее при-ступавших к петровской теме. Вот что, например, говорится о ца-ре в труде Н.А.Полевого «История Петра Великого»: «Он родил-ся предназначенный, он совершал предопределение божее, он не мог жить иначе, и бытие его составлял подвиг его…», «…Указывать на ошибки его нельзя, ибо мы не знаем: не кажется ли нам ошибкою то, что необходимо в будущем, для нас еще не наставшем, но что он уже предвидел… В частной, семейной жиз-ни добродетели человека и христианина соединялись в Петре Великом. Он был добрый сын, нежный брат, любящий супруг, ча-долюбивый отец, домовитый хозяин, тихий семьянин, верный друг» . Разве это характеристика Петра? Уж каким христианином и радетелем в семейной жизни был Петр, этого Пушкин не обо-шел. Какая была нужда в бесконечных строгостях, чтобы бывшая царица – монахиня Евдокия Лопухина была высечена и переве-зена из Суздаля в Москву и затем в новую Ладогу, а царевна Ма-рия Алексеевна заключена в Шлиссельбург? А дражайшая импе-ратрица Екатерина, «марленбургская девка», примерно была на-казана за прелюбодеяние с камергером фон Монсом: Петр про-вез ее вокруг эшафота, на котором торчала отрубленная голова любовника; только на одре смерти, кажется, Петр простил жену.
В 1830г. всемирность истории и внеисторичность совре-менного человека разошлись у Пушкина по разным циклам. Но-вый этап в развитии исторических взглядов связан с политиче-скими событиями 1830 года. Этот год ознаменовался волной но-вых революций, докатившихся до русских границ, а главное - волнениями русского крепостного крестьянства, поводом к кото-рым послужила холера, но в которых Пушкин явно обнаружил иные, более глубокие причины.
Исторические взгляды Пушкина этого времени отразились с особенной чёткостью в двух его статьях. Одна из них - разбор исторической драмы Погодина «Марфа Посадница», вторая - о втором томе «Истории русского народа» Н. Полевого, она явля-лась введением к задуманной им произведением о французской революции.
Смысл его исторических размышлений в следующем заме-чании: «Ум человеческий, по простонародному изречению, не пророк, а угадчик; он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения».
История прошлого - источник предположений о будущем. В статье о Полевом намечаются и особенности русского историче-ского процесса, связанного с судьбами русской аристократии в её борьбе с меньшим дворянством. В такой именно форме Пуш-кин осмыслил социальную борьбу, определявшую судьбу господ-ствующего класса в России.
Для периода 30-х годов характерно и то, что Пушкин присту-пает к самостоятельным историческим изученьям. За неокончен-ной историей французской революции следует «История Пугачё-ва» и затем «История Петра». До сих пор Пушкин, разрабатывая тот или иной исторический сюжет, опирался преимущественно на уже готовые исторические труды, заимствуя из них фактическую сторону и подвергая её своей интерпретации. Так, в основе «Бо-риса Годунова» лежит «История государства Российского» Ка-рамзина, в основе «Полтавы» - «История Малой России» Д.Н. Балмыша-Каменского. К первоисточникам Пушкин обращался ма-ло, больше для исторического колорита.
Совершенно другую картину представляют изыскания Пуш-кина 30-х годов. Ради «Истории Пугачёва» Пушкин изучает архи-вы, делает огромное количество выписок из документов, крити-чески пересматривает все предыдущие работы с их фактической стороны, выезжает на места событий, где собирает устные сви-детельства об интересующих его событиях.
До 1830г. Пушкину не всегда существенной казалась даже достоверность изображаемых событий, и поэт не отказывался от заведомых легенд или от фактов, в достоверности которых у не-го не было полной уверенности, лишь бы эти факты имели своё поэтическое достоинство.
Для новых исторических тем, возникших в связи с размыш-лениями о русском бунте, Пушкин стремился установить факты в их подлинности и точности, так как только из точных фактов про-шлого можно делать умозаключения о будущем. И Пушкин уже не доверяет выводам других историков, т.к. знает, что от точки зре-ния историка и того освещения, какое он дает фактам, зависит и самый отбор фактов, и степень доверия источникам, и достовер-ность рассказа. Основные исторические темы, отраженные в ху-дожественном творчестве 30-х годов, предварительно разраба-тываются в самостоятельном историческом разыскании. При этом историческая тема отныне берется в непосредственном, генетическом отношении к настоящему, а не в той аналогии с со-временными событиями, как это было в 20-х годах.
Для 30-х гг. характерны исторические обзоры, в кото-рых, оправляясь от событий прошлого, Пушкин доводит рассказ до современности. В 1830 г. мы имеем два обзора в стихотворе-ниях «Моя родословная» и «Вельможе». В первом из них Пушкин останавливается на узловых событиях русской истории, упомина-ние о которых подчинено сюжету стихотворения – истории рода. Войны Александра Невского, борьба Ивана IV с боярством, Козьма Минин и освобождение Москвы, Петр и сопротивление его деятельности, дворцовые перевороты XVIII в., новая знать из потомков царских лакеев, оскудение старинных родов – вот основные темы этого обзора.
«Лицейская годовщина» 1836 г. тоже представляет, по су-ществу, исторический пробег по основным событиям истории ми-нувшей четверти века.
Но наиболее развитым обзором исторических событий яв-ляется поэма «Езерский» («Родословная моего героя»), пред-ставляющая собой введение к сюжету, разработанному в «Мед-ном всаднике», непосредственно вышедшем из неоконченного «Езерского». Все эти обзоры имеют теснейшую связь с истори-ческими замечаниями, сохранившимися в отрывочном виде в черновых записях Пушкина.
«Рославлев» Пушкина мало изучен. Это – пробел в пушкино-ведении. Тема романа была тесно связана с другими творчески-ми замыслами поэта и с романом «Евгений Онегин». И здесь Пушкин глубоко проникал в исторические и политические связи современной ему действительности. 1812 год был исходным пунктом в развитии дворянского освободительного движения. Роман был начат Пушкиным в пору его глубоких раздумий над судьбами передовой дворянской интеллигенции и ее историче-ской роли, в годы уже начавшихся ожесточенных споров вокруг проблемы народности и отношения России к Западу. Пушкин ра-ботал над романом после того, как сложилось его общее истори-ческое мировоззрение и взгляды на проблему исторического жанра. «Рославлев» является важным этапом в развитии пушкин-ского исторического романа. Это был второй, после «Арапа Пет-ра Великого», опыт Пушкина в жанре исторического романа, он предшествовал созданию «Капитанской дочки». Даже выбором жанра Пушкин стремился подчеркнуть историческую правдивость своего произведения. Форма «записок» была с успехом исполь-зована поэтом в «Повестях Белкина», в «Истории села Горюхи-на» а позднее – в «Капитанской дочке». Исторической недосто-верности беллетристического повествования Пушкин как бы про-тивопоставлял документальное свидетельство очевидцев.
Сохранился следующий набросок плана «Рославлева». «Мо-сква тому 20 лет. – Полина г.Загоскина. – Ее семейство, ее ха-рактер. – M-me де Сталь в Москве. – Обед, данный ей князем. – Ее записка. – Война с Наполеоном. Молодой граф Мамонтов. – Мы едем из Москвы».
Сопоставление этого плана с текстом написанной части ро-мана показывает, что Пушкин в очень немногом пошел дальше плана, рассказав еще только о пленении французских офицеров, в том числе и Синекура, и о действии на Полину известия о пожа-ре Москвы. По-видимому, центральные события должны были после этого начаться, а написанный или сохранившийся отрывок является только введением, вступлением к роману.
Этот отрывок представляет из себя обычный в историче-ском романе Пушкина композиционный прием. Таким вступлением является в «Арапе Петра Великого» рассказ о пребывании Ибра-гима в Париже, а в «Капитанской дочке» - о семье и воспитании Гринева. И в том, и в другом случае рассказы эти предшествуют основному содержанию повествования. Точно так же и в «Ро-славле» перед тем как рассказывать о главнейших событиях в жизни Полины, Пушкин характеризует ее и окружавшую ее среду. Несомненно, что текст введения обрывается перед самым нача-лом романа, так как патриотическая настроенность Полины дос-тигает того высшего напряжения, за которым должно следовать действие. Судить о перипетиях сюжета, о следующих событиях и судьбе героев трудно. «Историческое происшествие» в романе должно было захватить изгнание Наполеона из России, а «роман-тическое», естественно и органично входя в раму исторических событий - показать дальнейшие отношения, очевидно любовь Полины и Синекура, и окончиться трагической гибелью героя.
В «Рославле» Пушкина народа выступает не только как су-дья, исторически решающая сила, но и как активный участник со-бытий. Правда, это все еще стихийное сила. Но Пушкин показал в романе, что этой силой, стихией движет сознание необходимости борьбы с врагом-захватчиком. «Никогда, - замечает Полина, - Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу». В этой новой трактовке ро-ли народа в истории сказался отход Пушкина от воззрений про-светителей XVIII века.
Народ – стихийная, но активная и решающая сила в крупных исторических событиях, народ добр, но ожесточается против врага. Сознание национальной независимости и чувство патрио-тизма ему в высшей степени свойственны, и это чувство движет им в минуты «бедствия отечества». Чувство это пробудилось в 1812 году, когда проявились могучие силы русского народа. Та-кова трактовка роли народа в романе Пушкина. Выразителем пат-риотических чувств народных масс, истинной патриоткой являет-ся в «Рославле» Полина. Она – наглядное свидетельство тому, что русская женщина-патриотка и в крепостную эпоху несла в се-бе героические черты и обладала высоким сознанием. Образ Полины вносит существенное дополнение в галерею образов русских женщин, созданных Пушкиным: его гений нарисовал не только милую и пленительную, но покорную своему жребию Тать-яну, но и образ мужественной и решительной патриотки. Гордая и молчаливая, Полина пробуждается в грозный для родины час. Она полна не только внутренней, но и внешней активности, у нее возникает мысль об убийстве Наполеона, она обращается к про-шлому, к образам героических, на ее взгляд, людей, напоминает Марфу Посадницу, княгиню Дашкову и других.
«Рославлев» Пушкина – исторический роман о 1812 годе. Но его проблемы были политически актуальны и для 30-х годов. Будучи в изображении 1812 года правдивым историком, Пушкин показал, однако, такие черты жизни дворянского общества, какие сохранились и через 20 лет.
Пушкин снова ставит и положительно решает вопрос об от-ношении России к европейскому просвещению. Пушкин считал, что русский исторический процесс имеет свои отличия от «исто-рии христианского Запада», но прогресс России возможен только на пути просвещения. В развитии просвещения Пушкин видел ос-новное содержание исторического развития России после «толчка», сообщенного ей Петром I.
Проводя в своем романе идеи революционного патриотизма и просветительства, рисуя образ Полины, Пушкин защищал тени «милых каторжников», то передовое, просвещенное дворянство, представителями которого были декабристы. Показывая передо-вую дворянскую интеллигенцию своего времени как носителя ис-торического прогресса, как выразителя чувств и стремлений на-рода, Пушкин не только боролся с самодержавно-крепостническим строем и реакционной идеологией, но и объек-тивно верно отражал действительность, раскрывая историческую истину.
Чем более непроглядной и тяжелой казалась Пушкину дей-ствительность николаевского времени, тем возвышеннее и свет-лее представлялась поэту славная эпоха 1812 года и ее деятели.
Роман Пушкина о 1812 годе остался незаконченным. Что по-служило причиной прекращения работы над «Рославлевым»? Не-которые исследователи полагают, что из-за явной невозможности проведения его через царскую цензуру, так как от романа веяло духом политической критики и оппозиции.
Н.В.Измайлов высказывает предположение о том, что Пуш-кин бросил свою работу потому, что сама тема потеряла свою ак-туальность в связи с окончанием польских событий.
Но настоящая причина прекращения работы над романом за-ключается в общей эволюции политических исканий и раздумий Пушкина, что и отразилось в смене его творчества в 1832 году.
Роман «Евгений Онегин» и примыкающие к нему произведе-ния 1829-1831 годов, вплоть до романа о 1812 годе, раскрывали общественную слабость той группы дворянства, из которой вы-шли декабристы и к которой принадлежал сам поэт. Разорение упадок, бессилие и вынужденная зависимость от власти – таковы характерные черты, установленные Пушкиным в социальной судьбе этого дворянства. И если рассмотреть последовательно историческое содержание «Родословной моего героя», «Арапа Петра Великого», «Капитанской дочки», «Рославлева», «Евгения Онегина», «Романа в письмах», а затем «Медного всадника» и «Повестей Белкина», то возникает широкая картина историческо-го развития, постепенного упадка прогрессивного дворянства, из которого вышли декабристы; после 1825 года остались одинокие протестанты.
В драматической судьбе просвещенного дворянства Пушкин винил политику монархии на протяжении XVIII века и вплоть до своего времени. Однако в 1829-1831 гг. Пушкин обратил внима-ние и другую, субъективную причину, зависевшую от самого дво-рянства – его политику в крепостной деревне.
Пушкин считал, что материальное разорение передового дворянства лишало его и общественной независимости. А по-следняя была необходимой предпосылкой осуществления важ-нейшей исторической линии просвещенного дворянства – быть защитником и представителем народа перед государственной властью /«Заметки о дворянстве»/. С другой стороны, обнищание народа глубоко волновало Пушкина, все острее ощущавшего кри-зис феодально-крепостнического строя. Он пишет «Историю се-ла Горюхина», в которой констатирует глубокий упадок крепост-ной деревни именно в результате полного «небрежения» поме-щика к крестьянству.
Крестьянская тема постепенно захватывает Пушкина, и как художника, и как историка и публициста. Естественно, что судьба Полины и вообще протестанта-одиночки теперь меньше занимает Пушкина и начинает объединяться с проблемой положения кре-стьянства /«Дубровский»/. Этим, думается, и следует объяснить прекращение работы над «Рославлевым». Вопрос об истоках и развитии декабристского движения терял для Пушкина свою не-давнюю актуальность. Декабристы как бы остались в историче-ском прошлом. Поэтому роман о 1812 годе, декабристская глава «Евгения Онегина» и другие творческие замыслы Пушкина, свя-занные с этой темой, остаются незавершенными.
В 1773-1775 годах на юго-востоке Российской империи вспыхнула крестьянская война – антикрепостническое восстание, предводительствуемое Емельяном Пугачевым. События восста-ния получили отображение в двух произведениях Пушкина: в мо-нографии «История Пугачева» и повести «Капитанская дочка». Работая над ними, поэт-историк стал признанным знатоком «Пу-гачевщины», сам он в одной из записок А.И.Тургеневу аттестовал себя – в шутливой форме – историографом Пугачева. Но с его «Истории Пугачева» собственно и началась научная историогра-фия последней Крестьянской войны в России. К созданию этой книги Пушкин подошел с арсеналом и навыками опытного про-фессионала, собрал и критически изучил массу исторических ис-точников и, опираясь на них, мастерски исполнил свою главную задачу, заключавшуюся в «ясном изложении происшествий, до-вольно запутанных», дал впечатляющие картины стихии народно-го движения и отчаянной борьбы повстанцев с войсками Екате-рины II. О кропотливой работе Пушкина с источниками свиде-тельствуют как страницы «Истории Пугачева», так в особенности многочисленные рукописные заготовки к этой книге: копии и кон-спекты документов в «архивных» тетрадях, записи рассказов со-временников восстания и заметки в дорожной записной книжке, Некоторые из этих материалов были использованы потом при на-писании «Капитанской дочки».
Среди источников пушкинских произведений о Пугачеве особое место принадлежит материалам, собранным в поездке, предпринятой в августе-сентябре 1833 года в Поволжье и Орен-бургский край, где он встречался со стариками, в том числе и с бывшими пугачевцами, живо еще помнившими и Пугачева и его время. Рассказы, предания и песни, услышанные и записанные Пушкиным в поволжских селениях, Оренбурге, Уральске, Берд-ской слободе освещали события восстания и фигуру Пугачева с позиции народа. Это помогло Пушкину преодолеть официально-казенную оценку восстания, отчетливее уяснить его социальный смысл, глубже понять личность Пугачева – подлинного вожака народного движения, увидеть в его характере те положительные свойства, которые составляют неотъемлемые и типичные черты русского человека из простого народа. Такая трактовка образа Пугачева с особенной силой и выразительностью была воплоще-на в повести «Капитанская дочка». В этом произведении, как и в «Истории Пугачева», Пушкин стоял на позиции историзма, а при освещении событий и в характеристиках действующих лиц во многом опирался на реальные факты, документы и предания, ор-ганично и в образной передаче введя их в ткань художественного повествования.
Следуя установившимся правилам своей художественной прозы, Пушкин стремился к углубленному раскрытию родной ста-рины в сжатых и четких зарисовках. Принцип предельного лако-низма и высшей выразительности лег в основу «Капитанской доч-ки».
Трудно было бы назвать другой исторический роман с такой предельной экономией композиционных средств и с большей эмоциональной насыщенностью. В «Капитанской дочке» интимно-исторический рассказ сочетается с русской политической хрони-кой и дает широкую картину эпохи в ее домашних нравах и госу-дарственном быту: вымышленные образы, героя фамильных за-писок, неизвестные представители провинциальных семейств со-прикасаются с такими фигурами как Пугачев, Екатерина II, орен-бургский губернатор Рейнсдорп, пугачевцы Хлопуша и Белоборо-дов.
Отвергнув принцип документальности, локальности, Пушкин в «Капитанской дочке» достиг большего – подлинной художест-венной и исторической правды. Этой активности творческого приобретения не противоречит и то обстоятельство, что «Капи-танская дочка» написана в форме мемуаров очевидца. Но эти мемуары Гринева – лишь условная художественная форма, и эту условность хорошо чувствует читатель: не сомневается в том, что имеет дело не подлинными документальными записками, а с искусством, с созданием писателя, с эстетической иллюстрацией.
К оценке своей «Истории Пугачева» Пушкин подошел как взыскательный исследователь, отметив, что книга эта – плод добросовестного двухлетнего труда, но в то же время указывал на ее несовершенство. Последнее выражалось в том, что ему не удалось с необходимой полнотой осветить отдельные события Пугачевского движения из-за недоступности важнейший докумен-тальных источников, находившихся в государственном архиве на секретном хранении. Кроме того, в предвидении вероятных цен-зорских замечаний Николая I, Пушкин был вынужден ограничить себя в освещении ряда политически острых вопросов кануна Пу-гачевского движения, самого его хода и непосредственных ре-зультатов.
Нашли отражение в книге и впечатления от поездок по па-мятным местам Крестьянской войны: в Оренбург, Бердскую сло-боду, бывшие приуральские крепости Татищеву, Нижне-Озерную, Рассыпную.
Когда Пушкин заканчивал роман о мятежном дворянине Дуб-ровском, до него дошли устные рассказы об офицере XVIII века Шванвиче, который перешел на сторону Пугачева и служил ему «со всеусердием».
Такая историческая фигура чрезвычайно заостряла тему о классовом отступничестве молодого барина в пользу подвласт-ной ему крепостной массы. Гвардеец, участвующий в народной революции, выступал как новый романтический герой. В прави-тельственном сообщении 1775 года о наказании Пугачева и его сообщников имелась сентенция о подпоручике Шванвиче, которо-го предполагалось, «лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу», за то, что он, «будучи в толпе злодей-ской, слепо повиновался самозванцевым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти».
В 1833 году, во время работы над «Историей Пугачева», сюжетно встретились всемирность истории и всеисторичность современного человека. Их встрече предшествовали три года изучения истории: русского величия – Петр и русского бунта – Пугачева. Новая поэма предполагала, что история будет не про-сто увидена из современности, в судьбе и характере выпавшего из исторического бытия современного человека. Вот почему первоначальный замысел сюжета отрабатывался биографически.
31 января 1833 года Пушкин набрасывает план историче-ского романа из эпохи Пугачева с главным героем, сосланным за буйство в дальний гарнизон: «степная крепость – подступает Пу-гачев – Шванвич предает ему крепость… делается сообщником Пугачева», и пр. [Гроссман, Пушкин, 1958 г., 432 стр.].
Долгое время считалось, что сначала Пушкин работал над «Дубровским» /осень 1832 – февраль 1833/ и только в конце ян-варя 1833 года появился план «Повести о Шванвиче». Однако недавно Н.Н.Петрунина окончательно установила, что «Шванвич» задуман еще раньше «Дубровского» – «не позднее августа 1832 года, может быть и ранее» .
Таким образом, некоторое время в мыслях поэта как бы су-ществовало два замысла, где в центре был народный бунт и во-влеченный в него дворянин. «Повесть о Шванвиче, - замечает Н.Н.Петрухина, - на определенном этапе подвела Пушкина к «Дубровскому». Опыт же художественной работы над «Дубров-ским» вернул поэта к повести о Шванвиче и вместе с тем заста-вил его искать новых путей для разработки старого замысла».
В одном случае героем становится исторически реальный Шванвич, и действие повести сразу же определилось 1770-ми годами, в другом же произведении вымышленный В.А.Дубровский, - судя по человеку, – попадал примерно в ту же эпоху, но затем Пушкин сделал датировку более неопределенной и явно приблизил повествование /по языку, бытовым подробно-стям/ к своему времени.
Истинное происшествие, случившееся в начале 1830-х гг. с небогатым дворянином, «который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из именья, и, оставшись с одними крестья-нами, стал грабить, сначала подьячих, потом других», поначалу могло быть воспринято самим поэтом как аналог истории дворя-нина-пугачевца, как еще один, недавний случай сотрудничества дворянина с бунтующим народом, к тому же случай, самой жиз-нью облеченный в готовую романическую форму.
Любовь, брак, личное счастье – вот магический круг, очер-чивающий сферу женского бунта в пушкинскую эпоху. Для мужчи-ны больше случаев вступить в конфликт с обществом, поскольку его общественные функции и его система зависимости от обще-ства сложнее и многообразнее.
В «Дубровском» герой оказывается жертвой не случайного личного чувства, хотя бы и глубоко социально мотивированного. Старинный дворянин и гвардейский офицер остается без куска хлеба и без крова над головой, у него не только беззаконно ото-брано имение, на владение которым он имел неоспоримое право, но попраны его честь и нравственное достоинство.
«Дубровский» стал опытом органического слияния картин реальной действительности и авторской исторической концеп-ции. Конфликт между Дубровским и Троекуровым здесь реаль-ная завязка повествования. Причем, облекаясь в плоть живых образов, излюбленная социально-историческая идея Пушкина те-ряет свою отвлеченную прямолинейность, углубляется и обога-щается.
В первоначальном наброске, где будущий Троекуров назван Нарумовым, его «большой вес во мнении помещиков, соседей» объяснен «его званием и богатством». В дальнейшем Пушкин дал своему персонажу другую, историческую фамилию – Троекуров и подчеркнул его принадлежность к старинному русскому барству /князья Троекуровы значатся среди потомков Рюрика от князей Ярославских/, объяснив его власть над соседями-помещиками и губернскими чиновниками не просто богатством и связями, но и знатным родом. Тем самым пушкинское представление о проти-воборствующих силах, существовавших в русском дворянстве, известное по ряду других произведений поэта, подверглось в ро-мане определенному усложнению. Упадок одних старинных фа-милий в XVIII – начале Х1Х вв. не мешал возвышению других. Многократно отмечалось, что первоначально Пушкин мотивиро-вал различие между судьбами Троекурова и Дубровского тем, что «славный 1762 год разлучил их надолго. Троекуров, родст-венник княгини Дашковой, пошел в гору» /VIII, 755/. Эти слова были зачеркнуты, так как они противоречили хронологической приуроченности событий. Но в них можно увидеть знак того, что к моменту работы над романом Пушкину стало ясно, что 1762 г. и другие дворцовые перевороты XVIII в. сопровождались не толь-ко возвышением новой знати, но и расслоением старинного дво-рянства.
Уже В.О.Ключевский увидел за литературным, романтиче-ским бунтарством Дубровского реальный исторический тип рус-ского дворянина александровской эпохи, благородного бунтаря с искалеченной судьбой . Но в центре романа Пушкина не столько самый бунт против общества или отражение его в сознании ге-роя, сколько его предпосылки и последующая судьба бунтаря; не пароксизм социально-критической страсти и даже не идея инди-видуального мщения, а роковое влияние беззакония на всю судь-бу Дубровского. Самое разбойничество свое герой характеризу-ет как неизбежный шаг, вынужденный актом самодержавного произвола /«Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах» – VIII, 205/. Бунт оказывается бунтом поневоле, а осоз-нанный самим героем безысходный трагизм его положения – оборотной стороной романтической удали и пафоса справедли-вости, которые связала его с разбоями мирская молва.
Широкая картина жизни русского провинциального дворян-ства, встающая со страниц «Дубровского» и имеющая своим ос-нованием пушкинскую концепцию исторического развития дво-рянского сословия, принадлежит к высочайшим достижениям русского социального романа нового времени. В этой картине пафос высокого историзма парадоксально совмещается с проти-воречивостью указаний на время, к которому приурочены собы-тия романа, - противоречивостью, выдающей колебания Пушкина. По-видимому, в момент написания «Дубровского» Пушкина зани-мала задача воспроизведения не только жизни общества в опре-деленный исторический момент /как было при работе над «Ро-славлевым»/, сколько общественной ситуации, которая остава-лась типичной со второй половины XVIII века до современности, сложившись, по убеждению Пушкина, как результат процессов, вызванных петровскими реформами.
Эта особенность «Дубровского», позволяющая относить его действия и к концу XVIII века, и к пушкинской современности, привела к тому, что в исследовательской литературе взгляд на «Дубровского» как на социальный роман из современной жизни долгое время сосуществовал с попыткой видеть в нем опыт исто-рического повествования. Именно эта особенность /а не отсутст-вие в «Дубровском» исторических лиц и событий/ позволяет с уверенностью утверждать, что перед нами роман, в котором для авторского замысла существо изображаемых общественных яв-лений важнее осязаемой конкретности исторического момента.
В «Дубровском» нет крестьянского восстания, а есть только неустойчивый порыв крестьян и дворовых к бунту. За исключени-ем сцены на барском дворе, крестьяне не появляются в написан-ных главах романа. Герои «Дубровского», принадлежащие к на-родной среде, - дворовые, т.е. личные слуги господ, крепостные ремесленники, работники дворовых служб и т.п. Они связаны с барином теснее, чем крестьяне. Патриархальная связь дворовых с «доброродным» помещиком укоренена, по мысли Пушкина, в давней традиции. Да и слияние владений Дубровского и Троеку-рова неминуемо затрагивает их личные судьбы и интересы, тол-кая вслед за молодым Дубровским. Однако и действия дворни ничем не напоминают восстание. В разбойничьей крепости со-храняют силу законы барской усадьбы: Дубровский управляет всеми действиями разбойников, он волен наложить табу на вла-дения ненавистного для его людей Троекурова и даже распустить свою шайку.
Тема народа органически входит в социально-политическую проблематику «Дубровского», но не является в ней доминирую-щей. Народ – это естественная среда, в которой протекает дере-венская жизнь дворянина. В «Дубровском» Пушкин показал, что среда эта отнюдь не пассивна. И распря господ, и бесчинства приказных электризуют народную массу и вызывают ее ответную реакцию. Народные сцены в «Дубровском» можно сопоставить с народными сценами «Бориса Годунова»: крестьяне и дворовые, толпящиеся на барском дворе, озабочены не только своей буду-щей судьбой. Их этическое чувство возмущено творимым на их глазах беззаконием. В «Дубровском», как и в «Борисе Годунове», Пушкин делает народ судьей происходящего, апеллирует к его чувству справедливости как высшему моральному критерию. Причем, в отличие от «Бориса Годунова», в «Дубровском» толпа дифференцирована. В ней выделены группы крестьян и дворо-вых, которые характеризуются разными настроениями и разной степенью активности. Более того, в числе дворовых находятся зачинщики, способные повести толпу за собой. Таков кузнец Ар-хип, в определенный момент выступающий на авансцену повест-вования. Заходя в своем мщении дальше, чем предполагал моло-дой барин, он по существу направляет последующие события, от-резая для Дубровского пути к отступлению, ставя его своими действиями вне закона.
Постепенно герой Пушкина приходит от мнимых ценностей к истинным. Пушкин заставляет молодого Дубровского познать, что в существующем обществе жертва общественных институтов – человек, однажды оказавшийся вне закона, не может обрести скромного человеческого счастья, что все попытки изгоя вер-нуться к гражданскому существованию обречены на неудачу.
В «Капитанской дочке» Пушкин перенес действие из поме-щичьей усадьбы в «степную крепость». «Капитанская дочка» – последнее крупное произведение на историческую тему. Тема повести – крестьянское восстание 1773-1775 годов – так же за-кономерна и важна в идейной и творческой эволюции поэта, как тема Петра I и тема 1812 года. Но, в отличие от «Арапа Петра Великого» и «Рославлева», «Капитанская дочка» была закончена: интерес Пушкина к проблеме крестьянства оказался более устой-чивым.
Содержание романа определилось не сразу, и первона-чальный замысел, в основ которого был положен исторический факт участия в восстании Пугачева гвардейского офицера Шван-вича, претерпел почти полное изменение. Сюжет «Капитанской дочки», сочетавшей историческое событие – восстание Пугачева с хроникой одной дворянской семьи – сложился лишь в 1834 го-ду, после путешествия Пушкина на Волгу и Урал и окончания «Ис-тории Пугачева». В ноябре 1836 года роман появился на страни-цах «Современника».
Тема «Капитанской дочки» необычна для русской литерату-ры конца XVIII века. Радищев призывал к крестьянской револю-ции, но не дал ее художественного образа. В декабристской ли-тературе нет изображения восстания крестьянства. Рылеев в «Думах» не создал образов ни Разина, ни Пугачева.
Несмотря на небольшой объем, «Капитанская дочка» – ро-ман широкого тематического охвата. В нем нашли яркое отраже-ние жизнь народа, его восстание, образы крестьян и казаков, помещичий быт, губернское общество и жизнь затерянной в сте-пях крепости, личность Пугачева и двор Екатерины II. В романе выведены лица, представляющие разные слои русского общест-ва, раскрывающие нравы и быт того времени. «Капитанская доч-ка» дает широкую историческую картину, охватывающую русскую действительность эпохи пугачевского восстания.
Проблематика «Капитанской дочки» необычайно остра и разнообразна. Положение и требования народа, взаимоотноше-ния помещиков и крестьянства и проблемы государственной внутренней политики, крепостное право и морально-бытовые стороны жизни дворянства, обязанности дворянства перед наро-дом, государством и своим сословием – таковы основные вопро-сы, поднятые Пушкиным в повести. Важнейшим из них является вопрос об историко-политическом смысле и значении крестьян-ского восстания.
Историческая повесть о XVIII веке, вместе с тем, является политическим романом 30-х годов. Изображение борьбы народа с дворянством – крестьянское восстание – дано в «Капитанской дочке» в наиболее развернутом виде. Противоречия внутри са-мого дворянства привлекают внимание в гораздо меньшей степе-ни. Пушкин стремится раскрыть и показать всю совокупность яв-лений, связанных с восстанием крестьянства. Широкое распро-странение движения, его причины, истоки и начало восстания, его ход, социальный и национальный состав участников движе-ния, рядовая масса восставший и ее вожди, расправа с помещи-ками и отношение восставших к мирным жителям, психология крестьянских масс, политика дворянской монархии и дворянская расправа с крестьянством – все это отражено в романе.
Важнейшие стороны крестьянского восстания раскрыты и показаны Пушкиным. Социальную направленность движения, не-нависть народа к дворянству Пушкин, несмотря на цензуру, пока-зывает достаточно четко. В то же время он раскрывает и другую сторону пугачевского движения- присущую участникам восстания гуманность по отношению к «простому народу». При взятии Бело-горской крепости казаки растаскивают только «офицерские квар-тиры». Страшен гнев самого Пугачева на Швабрина, угнетающего сироту из народа (Маша Миронова). И в то же время автор рас-сказывает в «Пропущенной главе»: «Начальники отдельных отря-дов, посланных в погоню за Пугачевым… самовластно наказыва-ли и виноватых, и безвинных» . Пушкин был беспристрастен, ри-суя исторически верную картину крестьянского восстания, пока-зывая чисто феодальные методы расправы с крепостными кре-стьянами.
То, что крестьяне при первом приближении пугачевских от-рядов мгновенно «пьянели» от ненависти к помещикам, показано Пушкиным поразительно верно.
Народ, изображенный в «Капитанской дочке», не безличная масса. Со свойственным ему художественным лаконизмом Пуш-кин индивидуализировано показывает крепостное крестьянство. Он не рисовал при этом картины повседневной жизни крестьян-ства, их быта. На первом плане стояли темы восстания и распра-вы с помещиками, поэтому образы крестьян Пушкин индивидуали-зировал в аспекте их политического сознания, их отношения к помещикам и к Пугачеву как вождю движения.
Политическое сознание восставшего крестьянства Пушкин характеризует как стихийное. Типичной стороной, основой этого сознания является, однако, отчетливое понимание каждым участ-ником движения его социальной направленности. Пушкин очень ясно показывает это в сцене приезда Гринева в Бердскую слобо-ду. Караульные крестьяне захватывают Гринева и, не задумыва-ясь о причинах странного явления, каким им должен был пока-заться добровольный приезд офицера к Пугачеву, не сомнева-ются в том, что «сейчас» или на «свету божьем», но «батюшка» прикажет повесить дворянина-помещика. Но это типическое с разной силой логики и действия появляется у бердского карауль-ного, у мужичка на заставе в «Пропущенной главе», у Андрюшки – земского, у белогорских казаков, у ближайший помощников Пуга-чева. Пушкин показывает различные ступени этого сознания и, та-ким образом, добивается индивидуализации образов. Вместе с тем создается и единый образ восставшего народа.
В изображении Пушкина народ – стихийная, но не слепая, не рассуждающая сила. Хотя сознание его незрело, народ не воск, из которого руководители лепят то, что им угодно. Изображение народа как пассивной массы, покорной своим дворянским руко-водителям, дано в историческом романе Загоскина. Пушкин, на-против, показывает, что отношение народа к Пугачеву есть ре-зультат понимания народной массой социальной, антикрепостни-ческой направленности восстания. Образ народа и образ его во-ждя сливаются в романе воедино, отражая историческую истину.
Пушкин подчеркивал отсутствие идеализации, реалистич-ность в изображении Пугачева, художественную и историческую верность образа. Образ Пугачева раскрыт во всей сложности и противоречивости его личности, совмещающей в себе качества выдающегося человека, руководителя массового народного дви-жения с чертами лихого бывалого казака, немало побродившего по свету. Первая и главная черта пушкинского Пугачева – его глу-бокая связь с народом. Подлинный реализм проявляется во всей силе в типичном противопоставлении отношения дворянства и народа к Пугачеву.
В мотиве «заячьего тулупчика» некоторые критики видели чисто формальный прием удачного развертывания сюжета. Не-сомненно, что этот мотив глубоко содержателен, раскрывая в образе Пугачева черты природного благородства и великодушия.
Благородство и гуманность Пугачева противопоставлены жестокости и эгоизму «просвещенного» дворянского Швабрина. Образ Пугачева раскрывается во взаимоотношениях с Гриневым. Весьма полно автор вкладывает в представления Гринева о Пу-гачеве официальную трактовку вождя крестьянского восстания: изверг, злодей, душегуб. На всем протяжении романа Пушкин по-казывает обратное – гуманизм Пугачева, его способность к про-явлению милосердия и справедливости к добрым и честным лю-дям. Это отнюдь не было идеализацией Пугачева. Пушкина инте-ресовала деятельность Пугачева как вождя крестьянского вос-стания. Пушкинский Пугачев даровит, талантлив как военачальник, противопоставлен в этом плане бездарному и трусливому орен-бургскому губернатору генерал-поручику Рейнедорпу.
Много раз в романе Пушкин подчеркивает пытливость, ум, сметливость Пугачева, отсутствие в нем черт рабского унижения. Все эти черты раскрывают облик подлинного Пугачева. Для Пуш-кина они выражали, вместе с тем, национальный характер рус-ского народа.
Но в образе Пугачева и его ближайших соратников показана и слабость движения, его политическая незрелость. Монархиче-ская форма политической программы Пугачева, весь его образ царя-батюшки коренился в настроениях самого народа, в его чаянии «народного царя». Пугачеву свойственно недоверие и недоброжелательство ко всякому «барину». Добродушие и про-стосердечие Пугачева - также черты характера народного. Ве-дущее в образе Пугачева - величие, героизм, столь импонирую-щие Пушкину. Это выражено символическим образом орла, о ко-тором говорит, сказка, образом, в котором Пушкин показывает и трагизм судьбы Пугачева.
Некоторыми, характерными для части крепостного кресть-янства чертами и особенностями, Пушкин наделяет Савельича. Это тип, в котором отразилась одна из сторон крепостнической действительности, которая обезличивала крестьянина.
В образе Швабрина изображены типические черты «золо-той» дворянской молодежи екатерининского времени, воспри-нявшей вольтерьянство только как основание для циничного скептицизма и для чисто эгоистичного и грубо-эпикурейского от-ношения к жизни. В характере и поведении Швабрина содержатся и черты того авантюристического дворянского офицерства, кото-рое осуществляло дворцовый переворот 1762 года. Он исполнен равнодушия и презрения к простому и честному мелкослужилому люду, чувство чести в нем развито очень слабо. Внешняя обра-зованность и блеск соединились в Швабрине с внутренней мо-ральной опустошенностью. Большое значение в идейном содер-жании романа имеет образ Екатерины II.
Рисуя образ Екатерины II, Пушкин раскрывает ту связь, ко-торая реально существовала между «казанской помещицей» и широкими кругами дворянства. Эта связь показывается с помо-щью такой детали, как высокая оценка Екатериной личности капи-тана Миронова. В изменении лица Екатерины при чтении просьбы о помиловании Гринева, дружившего с Пугачевым, в ее холод-ном, спокойном отказе раскрывается беспощадность царицы к народному движению. Не обличая Екатерину прямо, Пушкин про-сто нарисовал образ самодержицы, как «казанской помещицы», исторически правдиво. Пушкин показал, что было действительно существенным в политике Екатерины II в момент пугачевского восстания и в ее отношении к восставшим.
Своей «Историей пугачевского бунта» и «Капитанской доч-кой» поэт ставит «вопрос вопросов» - о прошлом, настоящем и будущем народа, просвещенного дворянства, власти; куда реже рассматривалась одна, особенная причина этих поисков: влияние внутренних, личных мотивов самого Пушкина на «формирование» его героев. Пугачевское время, несомненно, давало Пушкину больше простора для архивных изысканий, общих исторических рассуждений, нежели недавняя современность; но притом пуш-кинскому «шекспировскому» историзму решительно претил аллю-зионный метод, когда рассказ о восстаниях в 1770-х годах цели-ком сводился бы к прямолинейным намекам на последние бунты: для поэта важно, что существовала действительная, не умозри-тельная историческая связь; преемственность тех и этих собы-тий, когда взаимодействие прошлого и современного обнаружи-вается как бы само собою.
Бунты 1831 года явились особым «введением» к «Истории Пугачевского бунта», а также - к секретным пушкинским «Замеча-ниям о бунте», опубликованным только через несколько десяти-летий.
Чрезвычайное сходство 1770-х годов с 1830-ми было заме-чено, конечно, не одним Пушкиным, но вряд ли еще хоть один че-ловек в стране мог представить, что вскоре «История Пугачева» будет написана и напечатана.
Тема Пушкин - Пугачев изучена неплохо, и последователь-ность событий в общем ясна. В январе 1830 года Пушкин написал и тогда же напечатал в «Литературной газете» следующие слова: «Карамзин есть первый нам историк и последний летописец. Своею критикой он принадлежит истории, простодушием и ано-фермами хронике. Критика его состоит в ученом сличении преда-ний, в осторожном изыскании истины, в ясном и верном изобра-жении событий. Нравственные его размышления, своею иночес-кою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую пре-лесть древней летописи» /XI,120/.
Как видим, поэт ощущает грань времен; конец одной эры пи-сания истории - и начало совсем иной. Последний летописец - эти слова означают, что карамзинская манера, особое сочетание со-временной науки и старинной «иноческой простоты», более не-возможен, уходит в прошлое.
Будущее за серьезной исторической критикой - Пушкин это ясно видит, но при том не скрывает сожаления об исчезновении «неизъяснимой прелести древней летописи». Поэт даже как буд-то завидует Карамзину, который мог еще так писать: и Пушкин бы хотел, но нельзя, поздно - эпоха другая, проблемы иные... Он ра-ботает над «Историей Пугачева» и над «Капитанской дочкой» от-дельно, тогда как «по-карамзински» тут требовалось бы единое историко-художественное повествование.
Полтора года было затрачено на «Историю Пугачева», при-чем с выходом ее работа не заканчивалась… Пушкин хотел напи-сать о том, что интересовало и волновало, поделиться с мысля-щим обществом своими идеями насчет важнейших событий про-шлого и настоящего.
* * * * * *
Трижды упомянуто в пушкинских письмах и черновиках загла-вие «Замечание о бунте» – но не «Замечания о Пугачеве»: Пушкин, об-ращаясь к царю, как бы принимает царскую формулировку – «Исто-рия…бунта».
В финальной части своей работы Пушкин ясно высказал те мысли, из-за которых во многом он взялся писать «Историю Пугачева»: в стра-не две главные силы – правительство, народ; разумеется общество, дворянство также принимается в расчет, но созидающие; разрушитель-ные силы или консервативные возможности власти представляются в 1830-х годах неизмеримо большими.
Куда, в какую сторону направится эта сила, по Пушкину, вопрос еще не решенный: цивилизация, просвещение, европеизм – исторический курс, начатый реформами Петра, дорог поэту, желающему сохранения и улучшения достигнутого.
Но какова цель? Что народ скажет? Пушкин обнаруживает такие проблемы российского прошлого, которых «почти не существовало» лет за 10 – 15 до того в кругу как Карамзина, так и декабристов.
Поэт – историк рассуждает не о том, плох или хорош Пугачев, - но о существовании, не случайном, историческом, пугачевской правды, на-родного пугачевского энтузиазма, таланта, массовой энергии, народной нравственности, крестьянского взгляда на вещи.
Доказывая, что «История Пугачева» должна быть опубликована, Пушкин замечал: «Историческая страница, на которой встречаются име-на Екатерины, Румянцева, Суворова, Бибикова, Михельсона, Вольтера, не должны быть затеряны для потомства».
История для Пушкина - источник понимания настоящего и ключ к предугадыванию будущего. Поэтому в историческом изучении для него важно уловить действительные тенденции хода вещей, независимо от субъективных симпатий и антипатий. В его исторических обзорах уже нет возвеличивания знати и ее попыток добиваться политических преиму-ществ.
Именно закон исторической необходимости, определяющий «общий ход вещей», и определяет то истолкование событий, ка-кое мы встречаем в произведениях Пушкина 30-х годов. В этом он решительно отошел от той точки зрения, которая ему диктова-ла изображение людей и поступков в 20-х годах.
Для Пушкина история является уже картиной поступательно-го движения человечества, определяемого борьбой социальных сил, протекающей в разных условиях для каждой страны. Именно это непрерывное движение вовлекает и настоящее в общий ход. Для Пушкина критерий историзма уже не определяется более ис-торической отдаленностью событий прошлого, так и в изображе-нии настоящего. В этом отношении особенно характерна повесть «Пиковая дама», писавшаяся одновременно с «Медным всадни-ком». В ней каждое действующее лицо является представителем определенной исторической и социальной формации. Графиня - представительница уходящей власти, Лиза - обнищавшая ком-паньонка, Германн - хищный искатель счастья, пробивающий до-рогу в новом обществе и готовый на всякий риск и даже на пре-ступление. Смена поколений в этом романе характеризует смену разных укладов жизни русского общества.
Так в 30-е годы на смену романтическому характеру Алеко появляется типический характер, обусловленный исторически и социально. И это именно является основной чертой созданного Пушкиным реалистического искусства.
Исторический роман Пушкина - одно из значительнейших яв-лений творчества великого русского поэта. В нем нашли свое от-ражение горячая любовь к Родине, многие заветные его думы и подлинно патриотические чувства. Пушкинский исторический ро-ман и до сих пор поражает глубиной мысли, правдой изображе-ния прошлого, исторической типичностью созданных в нем картин и героев, высоким совершенством и красотой художественной формы. «Борис Годунов» и «Капитанская дочка» обеспечили торжество реализма в разработке исторической темы, в развитии исторического жанра в русской литературе. Реализм Пушкина, его исторического жанра подготовит «Войну и мир» Л. Н. Толсто-го.



ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Трудно назвать другого писателя XIX века, который обладал бы столь же разительным историческим чутьем, столь сильным и глубоким историческим сознанием, как Пушкин.
Читаем мы строфы его «славной хроники» или вслушиваем-ся в могучие ямбы «петербургской повести», погружаемся ли в образный мир «Капитанской дочки» или лирические раздумья о смене поколений, о «превратности времен» - нас невольно за-хватывает масштабность исторических представлений поэта, та чуткость , с которой им передается динамика истории. Перед на-ми во всей реальности возникает образ самой истории. Зрелый Пушкин не только мыслит историческими категориями. Огромная вера в историю, в ее поступательный ход, в торжество ее разум-ных сил становится одним из источников неповторимого светлого колорита пушкинской поэзии, придает ей особое очарование. Эта сторона творческого облика Пушкина настолько существенна и органична, что она не могла не обратить на себя внимания ис-следователей. По мере ее изучения все более выяснялось, что проблема историзма имеет не частное значение, что она во всех отношениях является одной из ведущих и наиболее значительных проблем пушкиноведения.
* * *
Но нельзя сказать, что Пушкину был свойственен какой-то особенный тип историзма повествования. Самый характер исто-ризма, а следовательно, и художественного мышления поэта в целом претерпел значительную эволюцию. Согласно утвердив-шейся в настоящее время концепции, развитие пушкинского исто-ризма прошло два этапа. Первый, когда Пушкин осуществил в своем творчестве национально-исторический принцип, и второй, когда на смену ему пришел принцип социологический. Это значит, что поначалу в творчестве Пушкина преобладал национально-исторический принцип подхода к явлениям действительности, без учета социального фактора. В характеристике условий пре-обладали не социальные признаки, а историко-национальные. В 1830-е годы внимание Пушкина привлекают обострившиеся со-словные и классовые противоречия. И он приходит к новому взгляду на действительность. Теперь в его мировоззрении на первый план выдвигается социальный фактор: сама идея разви-тия в применении к общественной жизни тесно связывается с по-ниманием сословных и классовых различий и столкновений; поня-тие нации дифференцируется; в характеристике человека доми-нируют уже не общие национально-исторические черты, а именно социальные, в соответствии с местом и положением, занимае-мым человеком в обществе.
И все же следует признать, что названная концепция эволю-ции пушкинского реализма и историзма нуждается в существен-ных уточнениях и дополнениях. Во-первых, в творчестве Пушкина этого периода национальный принцип продолжает сохранять свое значение, и поиски поэтом национальных форм по-прежнему остаются актуальными.
Во-вторых, названная концепция в ее чистом виде приводит к неизбежной схематизации позднего творчества. В действитель-ности картина творчества гораздо сложнее и трудно укладывает-ся в какие-либо рамки.
Итак, решать проблему историзма пушкинского творчества можно лишь при условии, если будет учитываться природа само-го искусства. Вопросы соотношения эстетического и научного по-знания, их сходства и различия, выдвигавшиеся самой жизнью, всем художественным развитием и многократно освещавшиеся в мировой эстетической мысли, глубоко волновали Пушкина и его современников.
Частным и специфическим выражением этой общей про-блемы соотношения искусства и науки являлся вопрос о соотно-шении художественной литературы и истории.
Названный процесс проникновения истории в духовную жизнь русского общества находил многообразные проявления и имел не менее многообразные последствия: повсеместно пробу-ждается пристальный интерес к старине, к различного рода до-кументально-историческим материалам.
В отличие от авторов, придерживающихся принципа иллюст-ративности в освещении истории и усиленно апеллировавших к документам, Пушкину-художнику чужд голый документализм. Пуш-кин обычно лишь отталкивается от документа, но затем становит-ся на путь творческого преображения, художественного вымыс-ла.
В случае, если этого активного творческого преображения не достигалось и Пушкин пытался пассивно включить в произве-дения «скрытые» документы, в их «натуре», он терпел неудачу. Приведем такой факт. В ходе работы над «Дубровским» его при-влек процесс между подполковником Крюковым и поручиком Му-ратовым, рассматривавшийся в октябре 1832 года в Козловском уездном суде. Копию решения суда, как известно, без всяких пе-ределок, Пушкин включил в свою рукопись. Комментаторы давно отметили, что постановление по делу Дубровского и Троекурова в Пушкинской повести представляет собой подлинный документ. Но вот что характерно: произведение осталось незаконченным, и не последнюю роль в этом сыграло, то обстоятельство, что ока-залось невозможным достичь органического единства противо-положных принципов, в частности эмпирического документализма и традиции книжной «разбойничьей» романтики.
В основу создания «счета Савельича» в «Капитанской доч-ке» положен архивный документ. Любопытно, однако, как обо-шелся с этим документом Пушкин. Оказывается, будучи включен-ным в художественную систему «Капитанской дочки», документ этот стал выполнять функцию, прямо противоположную источни-ку. В «Капитанской дочке» «счет Савельича» служит выявлению не только таких черт крепостного дядьки, как усердие, предан-ность. но и в еще большей степени - пусть косвенно - великоду-шия Пугачева. Как видим, в процессе творчества эмпирический документ эстетически преображен до неузнаваемости.
Отвергнув принцип документальности, локальности, Пушкин в «Капитанской дочке» достиг большего - подлинной художест-венной и исторической правды. Этой активности творческого преображения не противоречит и то обстоятельство, что «Капи-танская дочка» написана в форме мемуаров очевидца.
Надо сказать, что мемуары Гринева - это лишь условная ху-дожественная форма, и эту условность хорошо чувствует чита-тель. Иначе говоря, читатель не сомневается в том, что имеет дело не с подлинными документальными записками, а с искусст-вом, с созданием писателя, с эстетической иллюзией. С самого начала между автором и читателем налаживается процесс «со-творчества». Читатель активно вовлекается в этот процесс, про-исходит мобилизация его воображения и мысли, чему служит все многообразие средств: система эпиграфов (которые необходимо продумывать и «сопрягать» с содержанием глав), тон повество-вания, а подчас и непосредственное обращение к читателю, ко-торому ставятся своеобразные эстетические задачи.
Такая природа искусства с его условностью и одновременно активностью воспроизведения движущейся истории определяет, естественно, и специфический характер самой историчности ху-дожественных произведений - в отличие от историчности доку-ментальной, научной.


СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10-ти т. – Л., 1997. /далее в тексте указан том и страница/.
2. Абрамович С.Л. Пушкин в 1836 году. – Л., 1989. – 311с.
3. Алексеев М.П. Пушкин: сравнительно-историческое исследова-ние. – Л., 1987. – 613с.
4. Алексеев М.П. Пушкин и мировая литература. – Л., 1987. – 613с.
5. Аношкина В.Н., Петров С.М. История русской литературы в 19 веке. 1800 – 1830-е годы. – М.,1989.
6. Архангельский А.Н. Стихотворная повесть А.С.Пушкина «Мед-ный всадник». – М., 1990. – 93с.
7. Ахматова А.А. О Пушкине: статьи и заметки. – М., 1989.
8. Бабаев Э.Г. Из истории русского романа 19 века. – М., 1984.
9. Бабаев Э.Г. Творчество А.С.Пушкина. – М., 1988. – 204с.
10.Балашов Н.И. «Борис Годунов» Пушкина. Основы драматурги-ческой структуры. // Известия АН СССР. Серия –литературы и языка. 1980. №3.
11.Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. – М., 1953.
12.Белый А. «Из Моцарта нам что-нибудь…» // Литературная учеба. 1990. №3. С.151-157.
13.Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина /1826 – 1830/. – М., 1967.
14.Блок Г. Пушкин в работе над историческими источниками. – М.-Л., 1949.
15.Бонди С.М. О Пушкине: статьи и исследования. – М., 1978.
16.Борев Ю.Б. Искусство интерпретации и оценки: опыт прочте-ния «Медного всадника». – М., 1990.
17.Бочаров С.Г. О художественных мирах. – М., 1985.
18.Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина: Очерки. – М., 1974.
19.Булгаков С.Н. Пушкин в русской философской критике. – М., 1990.
20.ВашкевичВ.С. «Руслан и Людмила» – ключ к истории русской мысли. // Молодая гвардия. 1994. №9. С.179 – 195.
21.Ветловская В.Н. Проблемы истории в художественном мире Пушкина // Русская литература. 1982. №1. С.6 – 36.
22.Викторова К.В. Петербургская повесть // Литературная учеба. 1993. №2. С.197 – 209.
23.Гей Н.К. Проза Пушкина: Поэтика повествования. – М., 1989.
24.Гессен А.Н. «Все волновало нежный ум…» – М., 1983, - 343с.
25.Гиллельсон М.Н. Повесть Пушкина «Капитанская дочка». – Л., 1977. – 230с.
26.Гиллельсон М.Н., Мушина И.Б. Повесть А.С.Пушкина «Капитан-ская дочка»: Комментарий. Пособие для учителя. – Л., 1977. – 192с.
27.Гроссман Л.П. Пушкин. - М., 1958. – 526с.
28.Городецкий Б.П. Трагедия А.С.Пушкина «Борис Годунов». Комментарий. – Л., 1969.
29.Городецкий Б.П. Лирика Пушкина. – М.; Л., 1962.
30.Городин М.А. Величие «ничтожного героя» // Вопросы литера-туры, 1984, №1, с.149 – 167.
31.Гуревич А.М. Сокровенный смысл «Полтавы» //Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1987, №1, с.7 – 19.
32.Дейч Г.М. Все ли мы знаем о Пушкине? – М., 1989. – 268с.
33.Дегожская А.С. Повесть А.С.Пушкина «Капитанская дочка» в школьном изучении. – Л., 1971. – 128с.
34.Иванов В.А. Пушкин и его время. – М., 1977. – 445с.
35.Измайлов Н.В. Очерки творчества Пушкина. – Л., 1976. – 339с.
36.Карпов А.А. «Борис Годунов» А.С.Пушкина. // Анализ драмати-ческого произведения. – Л., 1988. – с.91 – 108.
37.Коровина В.Я. Пушкин в школе. Пособие для учителей. – М., 1978. – 303с.
38.Лежнёв Проза Пушкина. Опыт стилевого исследования. – М., 1966. – 263с.
39.Лобикова Н.М. «Тесный круг друзей моих…» – М., 1980. – 125с.
40.Лотман Ю.М. Идейная структура «Капитанской дочки» // Лот-ман Ю.М. В школе поэтического слова – Пушкин. Лермонтов. Гоголь. – М., 1988.
41.Лотман Ю.М. А.С.Пушкин. – Л., 1981.
42.Макогоненко Г.П. Творчество А.С.Пушкина в 1830-е годы /1830 – 1833/. – Л., 1974. – 374с.
43.Макогоненко Г.П. Творчество А.С.Пушкина в 1830-е годы. /1833 – 1836/. – Л., 1982.
44.Мясоедова Н.Е. Из историко-литературного комментария к ли-рике Пушкина. // Русская литература. 1995. №4. С. 27 – 91.
45.Непомнящий В.С. Поэзия и судьба. Над страницами духовной биографии Пушкина. – М., 1987.
46.Непомнящий В.С. Лирика Пушкина // Литература в школе, 1995, №1. С. 2 – 14.
47.Овчинников Р.В. Над «пугачевскими» страницами Пушкина. – М., 1981. – 159с.
48.Петров С.М. Исторический роман Пушкина. – М., 1953. – 151с.
49.Петров С.М. Великий русский поэт // Литература в школе, 1973. №5. С.6 – 15.
50.Петрухина Н.Н. Проза Пушкина /пути эволюции/. – Л., 1987.
51.Померанц Г. Медный всадник // Октябрь – 1994. №8. С. 134 – 162.
52.Прийма Ф.Я. Проблема общенационального и общечеловече-ского в творчестве Пушкина // Русская литература. 1972, №2, с.207 – 220.
53.Пушкин в работе над архивными документами / «История Пу-гачева»/. – Л., 1969.
54.Рассадин Ст. Драматург Пушкин. Поэтика. Идеи. Эволюция. – М., 1977.
55.Розанов В.В. Мысли о литературе. – М., 1989.
56.Скатов Н.Н. Далекое и близкое. – М., 1981.
57.Соболева Т.П. Повесть А.С.Пушкина «Дубровский». – М., 1963.
58.Степанов Л.Н. Проза Пушкина. – М., 1962.
59.Степник Ю.В. О роли национальных поэтических традиций XVIII века в поэме Пушкина «Руслан и Людмила» // Русская ли-тература, 1968. №1. С.107 – 122.
60.Тойбин Н.М. Пушкин. – М.; 1964. – 238с.
61.Тойбин Н.М. Пушкин и философско-историческая мысль в России на рубеже 1820-х и 1830-х годов. – Воронеж, 1980. – 123с.
62.Тойбин Н.М. Пушкин. Творчество 1830-х годов и вопросы ис-торизма. – Воронеж, 1976. 278с.
63.Тойбин Н.М. Особенности историзма Пушкина // Вопросы ли-тературы, 1978, №3, с.257 – 261.
64.Тойбин Н.М. Формула Пушкина «Феодализма у нас не было, и тем хуже». – В кн.: Искусство слова. – М., 1973. – с.112 – 121.
65.Томашевский Б.В. Пушкин. кн.2. – М.-Л., 1961. – 575с.
66.Томашевский Б.В. Пушкин. Работы разных лет. – М., 1990.
67.Фельдман О.Н. Судьба драматургии Пушкина. «Борис Году-нов». «Маленькие трагедии». – М., 1975. – 310с.
68.Филиппова Н.Ф. Народная драма А.С.Пушкина «Борис Году-нов». – М., 1972.
69.Фомичев С.А. Драматургия А.С.Пушкина // История русской драматургии /XVII – первая половина XIX века/ - Л., 1982.
70.Франк С.Л. Пушкин как политический мыслитель. // Русское за-рубежье: Сборник. – М., 1993. – с.65 – 86.
71.Цветаева М.И. Пушкин и Пугачев // Цветаева М.И. Мой Пушкин. – М., 1981. – 222с.
72.Чистова Н.А. «Люблю России честь…» // Русская речь. 1992. №5. С.47 – 62.
73.Шайтанов В.Н. Географические трудности русской истории /Чаадаев и Пушкин в споре о всемирности/ // Вопросы литера-туры. 1995. №6. С. 160 – 203.
74.Шутовой В.Е. Историзм «Полтавы» А.С.Пушкина // Вопросы истории. 1974. №12. С.114 – 126.