Проблема творчества в романе Булгакова "Мастер и Маргарита"
Роман «Мастер и Маргарита» был опубликован уже после смерти авто-ра, причем без купюр в нашей стране вышел лишь в 1973 году. Известно, что последние вставки в роман М.А.Булгаков диктовал жене в феврале 1940 го-да, за три недели до смерти. Самим автором жанр был определен как «фантастический роман».

И уже несколько десятилетий не утихают споры вокруг этого необыч-ного произведения. Роман поразил всех формой. Она заворожила и отвлекла. Евангельский сюжет с Иешуа спутал все карты. Какая-то завеса повисла ме-жду ничтожной реальностью, дающей пищу для анекдота, и величественным инобытием, куда ведет косо упирающийся в небо лунный луч.
Это последнее произведение Булгакова наследует у других романов, в частности, у «Белой гвардии», вопросы о свете и покое, тему дома, связь ча-стного лица и истории, связь неба и земли и тему творчества. Проблема творчества – одна из сквозных в «Мастере и Маргарите». Несмотря на важ-ность других проблем, попробуем выделить как одну из важных именно эту.
Роман открывается эпиграфом из «Фауста» Гете. Этот эпиграф как бы намекает на вечный сюжет, он же дает намек на происхождение этого сюже-та от литературы. Словно оттесняя тему покоя и дома, истории и судьбы, главных для «Белой гвардии», в роман «Мастер и Маргарита» вступает тема искусства.
На исходе мая в Москву со своей «ревизией» прибывает Воланд. В это же время на закате дня в среду, за несколько дней до православной Пасхи, на бульварах у Патриарших прудов прогуливались двое – Михаил Александро-вич Берлиоз, председатель писательской организации Массолит, и поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Иван Бездомный.
Бездомный написал поэму о Христе – конечно, антирелигиозную. Сде-лал он это по заказу Берлиоза, занимающего одновременно и пост редактора. Поэма получилась не совсем такой, какой бы хотел видеть ее редактор. Ии-сус в изображении народного поэта получился «ну, совершенно как живой». Интересная подробность: один герой – мастер, который появится позднее, пишет роман о Понтии Пилате и об Иешуа (одно из имен Христа), другой – о Христе. Пока они отдалены друг от друга миллионами верст, разделяющими культуру и агитку. Но Иисус все равно получается у Ивана Бездомного «как живой». На том, что герой поэмы существовал, сходятся, видимо, и мастер, и Воланд (который говорит об этом без обиняков), и Иван Бездомный, не под-чинивший свое перо Берлиозу.
Москва, ее обитатели – авторы и потребители масскультуры. Один из них Михаил Берлиоз, председатель правления МАССОЛИТа, что расшифро-вывается как «массовая литература и литература для масс». Несчастный Бер-лиоз погибает под колесами трамвая по злой воле не только черта, но и Ан-нушки, пролившей масло на трамвайные рельсы; она часть той «массы», для которой и кует свое искусство неутомимый Берлиоз.
Герой, чьим именем назван роман, появляется лишь где-то в середине первой части. В описании внешности вдруг промелькнет что-то напоминаю-щее самого автора романа: «бритый, темноволосый, с острым носом… чело-век примерно лет тридцати восьми». То же можно сказать и обо всей истории жизни мастера, его судьбе, в которой угадывается немало личного, выстра-данного автором.
Мастер пишет роман «совсем не о том» выходит с ним в окололитера-турный мир. Роман печатать не стали, зато появились разносные статьи. Тер-заемый страхом, мастер сжигает свой роман. По доносу Алоизия Могарыча мастер арестован за хранение нелегальной литературы, а когда был отпущен, сам пришел в психиатрическую больницу. «О, как я угадал!» – произносит мастер, когда Иван Бездомный рассказывает ему в палате о происшествии на Патриарших прудах. Здесь же он называет имя Воланда, который не успел отрекомендоваться как Воланд лишь Степану Лиходееву. События романа в романе, связанные с жизнью мастера в Москве и необыкновенными похож-дениями «нечистой силы» в этом городе, – это тоже творения мастера, уже знающего о своей судьбе все. Слишком близко стоят три фигуры: Булгаков, Иешуа, мастер. Отделить героя от самого автора нелегко.
Мастер для Булгакова – больше, чем писатель. Мастер Булгакова слу-жит некой высшей духовной задаче, в отличие от той праздной жизни возле искусства, которую ведут литераторы за столиками «Грибоедова» или в ко-ридорах МАССОЛИТа. Мастер не тщеславен, внутренне независим. Подобно Иешуа, мастер откликается на чужое страдание. Но герой Булгакова не раз-деляет идеи всепрощения. Он мало похож на страстотерпца, христианина, праведника.
Мастер пережил непризнание, преследования в литературной среде, он не может смириться и простить своих недругов. Нет, он не струсил. Именно здесь очень хорошо понимаешь разницу между трусостью и страхом. Тру-сость – это страх, помноженный на подлость. Герой Булгакова не поступился совестью и честью. Но страх разрушающе действует на душу художника.
Евангельский сюжет художественно прикрывает мастера. В главах об Иешуа он получает свободу, художественную свободу. Искусство в своем совершенстве как бы забивает боль. Это бегство мастера в страну чудес. Сцены казни, дворец Пилата, белый плащ с кровавым подбоем – краски ос-лепительны. Так смотришь на картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи»: восхищаешься красотой тел, светом и мраком, отступая сознанием от того, что погибает город. В сценах страдания на кресте и казни есть рос-кошь и нет простоты, приличествующей моменту.
Можем ли мы сказать, что это игра в чистое искусство? Нет. Это бег-ство мастера, предшествующее его истинному удалению из романа. Сказка? В сказке льется кровь, но нам не страшно. Но сказка сказке рознь. То, что ри-сует Булгаков, – Москва тридцатых годов, «гастроль» господина Воланда и компании, которых выдумал мастер, – горькая действительность. Тут смесь сказки с несказкой, смешение. Мастер пытается спастись в игре. То, что в «Белой гвардии» героям виделось в снах или в минуту откровения наедине с собой, тут выносится на площадь. В театре в конце спектакля Иешуа наравне с другими актерами выходит кланяться зрителям. Режиссер принимает и Ие-шуа за актера.
Писание романа, легенда о романе, пропажа романа и восстановление его занимает умы героев романа и его создателя.
Узнав о гибели Берлиоза, мастер не жалеет о нем, жалеет лишь о том, что такая участь не постигла латунских и других. Главенствует стихия мще-ния, хотя милосердие, как говорит Воланд, лезет из всех щелей. Черт здесь даже не черт, а словно падший ангел, вновь почувствовавший в себе ангела, прикрываясь черным плащом, сводит счеты с истинным чертом, с тем, кто запрятал в клинику Стравинского мастера, кто поставил во главе МАССОЛИТа Берлиоза. В сумасшедший дом попадают два поэта, злобно за-видует Пушкину поэт Рюхин. Уверенные в себе, всесильные руководители масскультуры (лиходеевы, латунские, римские, берлиозы) получают свое. Это уже не Страшный суд, а смешной суд, суд искусства над жизнью, воз-мездие искусства. Идея МАССОЛИТа терпит крушение. Это происходит на сеансе черной магии, где толпа лицезреет искусство для масс, а в конце сеан-са, как и руководители театра, оказывается раздетой.
Разрыв между массой и мастером очевиден. Аннушка безразлична как к творениям мастера, так и к творениям, создаваемым под крылом Берлиоза.
Но есть некий мост, по которому и роман мастера, и само искусство способны воссоединиться со зрителем и читателем. Этот мост – Иван Без-домный и его судьба.
В минуты лунного наводнения Иван Понырев спит в своей комнате со счастливым лицом, Но его счастье сторожит острый шприц
«Искусство бессмертно»,– утверждал Булгаков в «Белой гвардии». Да, искусство бессмертно, соглашается мастер, да, «рукописи не горят». И мас-тер уходит. Он не попадает «в свет», Иешуа придумывает для него особую судьбу, награждая его «покоем», которого так мало знал в своей жизни мас-тер.
Как страшен этот уход, и как он беспощадно оплачен! Рука Булгакова карает обидчиков мастера, но она не щадит и самого мастера. Что ждет его по ту сторону жизни? В романе есть жестокая фраза: «Не бывает так, чтобы все стало, как было». Это относится к мастеру. Ему не о чем больше писать. Булгаков дописывает свой роман умирающей рукой и, кажется, сомневается в возрождающей силе искусства. Он верит в Иванушку и опасается за него. Он видит в его судьбе повторение судьбы мастера. Как и в сцене на Воробье-вых горах, в конце романа читателя охватывают горе и боль. Роман вновь де-лается чувствительным к боли, глушимой стихией смеха и игрой искусства. Страдание не сгорает в огне, как не горят и рукописи.
Роман Булгакова – роман мастера, который слишком хорошо понимал и чувствовал другого мастера, своего героя – его судьбу, его писательское одиночество.








Интернет магазин трюковых самокатов.