Романтизм и реализм в творчестве Горького
Творчество молодого Горького проникнуто грозовым дыханием эпохи. Революционная ситуация 90—900-х годов придавала ему особую значительность, усиливала его воздействие на демократические слои общества, обнажала революционный заряд в произведениях молодого писателя.

С первых своих шагов в литературе Горький неутомимо искал силы, способные освободить парод. Именно поэтому в основе его эстетической программы лежало страстное желание возбудить в людях действенное отношение к жизни.
Ранняя героическая романтика Горького пробуждала смелые, сильные, свободные чувства и мысли, которые неизбежно сопутствуют всякому революционному перевороту.
Постоянно подчеркивая свое стремление «возбудить у читателя более активное отношение к действительности», Горький усиленно работал и «в направлении критики русской действительности».
Это прекрасное свидетельство того, что в основе как романтических, так и реалистических произведений ощутима единая в своей основе направленность борьбы с буржуазным порядком во имя свободы человека. В реалистических рассказах Горький показал конкретных носителей социального зла и их жертвы, вскрыл пороки общественного строя, основанного на эксплуатации, а в романтических легендах и сказаниях выразил устремленность в светлое будущее, создал образы самоотверженных борцов за идеалы свободы.
Близость и различие романтического и реалистического циклов в раннем творчестве Горького связаны с поиском нового положительного героя и формированием нового метода в литературе.

Критически и творчески относясь к традициям русской литературы, Горький использовал в своем творчестве также опыт мировой классики, в которой ему особенно близкими были образы героических борцов за свободу, беспокойных, мятежных протестантов. В этом плане весьма знаменателен повышенный интерес Горького к Пушкину, Лермонтову, Байрону, Шиллеру.
Естественно, что подобное тяготение к поэтам, воспевавшим вольнолюбивые стремления человека, возникло у Горького под воздействием веяний начавшегося в стране общественного подъема. Но все же было бы неправильным утверждать, что уже в те годы Горький находил в действительности прототипы для своих положительных героев. Он еще не имел реальной возможности в 90-е годы воплотить в обобщенном реалистическом типе черты человека, только еще выходившего на арену борьбы за свободу. «Горький на заре своей литературной деятельности,— справедливо пишет Б. Михайловский,— видел лишь положительные начала, пробивающиеся в той или иной среде, находил лишь относительно, ограниченно положительных героев».
В этом разрезе приходится рассматривать иные рассказы Горького о людях из народа, некоторые рассказы о босяках. Люмпен-пролетариат, взятый как социальная группа, никогда не был положительным героем Горького и не мог выражать его революционных надежд.
Но, вслушиваясь в рокот нарастающего протеста среди народных «низов», Горький находил его проявления у некоторых людей из мира «отверженных», «отщепенцев» и охотно опоэтизировал их (Челкаш, Мальва)».
Предчувствие человека-борца приняло в раннем творчестве Горького форму романтического утверждения. А. В. Луначарский так определил суть романтизма Горького, противостоящего темной и тяжкой жизни: «Горький начал строить мосты от ужасов действительности к светлому будущему. Таким мостом является для него протест, борьба, и он стал рано и жадно искать вокруг себя людей, являющихся выразителями этой активной силы и могущих, по выражению Нила («Мещане»), «месить жизнь по-своему». B первый период своего творчества Горький особенно много создает легенд и сказаний. Таковы «Макар Чудра», «Девушка и Смерть», «О маленькой фее и молодом чабане», «Старуха Изергиль», «Хан и его сын», «О Чиже, который лгал, и о Дятле — любителе истины». Не все героико-романтические образы легенд и сказаний несут революционный заряд, но все они противопоставлены образам смиренных и добропорядочных мещан.
Уже в первом рассказе «Макар Чудра» герой его, старый цыган, отрицает самые основы такого существования, которое обрекает человека на рабское прозябание. «Что ж,— он родился затем, что ли, чтоб поковырять землю да и умереть, не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля? Ширь степная понятна? Говор морской волны веселит ему сердце? Он раб — как только родился, всю жизнь раб, и вес тут! Что он с собой может сделать? Только удавиться, коли поумнеет немного».
Старый цыган исповедует жизнелюбивую философию свободы и счастья; активная натура, он не принимает проповеди смиренной христианской морали.
Дороже всего для него свобода. В подтверждение своих взглядов Макар Чудра рассказывает о любви двух молодых цыган. Прекрасная Радда и мужественный Зобар сильно любят друг друга, но стремятся сохранить свою свободу.
В ранних рассказах Горький не дает портрета своих героев, а старается подчеркнуть яркую внешность в целом, намеренно гиперболизируя ее.
Вот Чудра описывает Лойку:
«Усы легли на плечи и смешались с кудрями, очи, как ясные звезды, горят, а улыбка — целое солнце, ей богу! Точно его ковали из одного куска железа вместе с конем».
Такие краски сродни народному эпосу, богатому сравнениями.
Иногда Горький использует другой художественный прием. Он как бы прерывает повествование, очарованный красотой героини, выражая к ней свое отношение. Например, о внешности Радды старый Чудра говорит так: «В ней, этой Радде, словами и не опишешь ничего. Может быть, ее красоту можно бы на скрипке сыграть, да и то тому, кто эту скрипку, как свою душу, знает».
В рассказе «Макар Чудра» сказались главнейшие особенности художественной манеры писателя — эмоциональная напряженность действия, яркая контрастная живопись, романтическая приподнятость в описании героев.
«Валашская сказка» продолжает тему возвышенной романтической любви. Фея и чабан горячо любят друг друга, но фея полностью отдается своему чувству, в то время как чабан не может принести в жертву любви свободу, властный голос которой зовет его.
Лучше смерть, чем рабство, утверждают романтические герои Горького. Так, гибнет юноша Марко («Легенда о Марко» явилась составной частью сказки «О маленькой фее и молодом чабане»). Однако эти трагические концовки, по существу, оптимистичны, потому что утверждают силу человеческой воли, веру в человека, в его разум, неистребимую жажду свободы. Человек здесь показан не как побежденный, задавленный жизнью, отказавшийся от борьбы, от деяния,— он творец жизни, и сила его возвышенных, великих чувств такова, что жизнь должна восторжествовать и над смертью.
В 1892 году Горький создает поэму «Девушка и Смерть», где в аллегорической форме говорится о всепобеждающей силе человеческой любви.
Горький говорил, что вряд ли он что-либо напишет так стройно и красиво, как рассказ «Старуха Изергиль». По художественному совершенству этот рассказ — один из лучших произведений писателя. По поэтическому звучанию, по художественному колориту он наиболее близок рассказу «Макар Чудра». Однако и художественно и идейно рассказ «Старуха Изергиль» более значителен и позволяет говорить о последующем творческом развитии писателя.
Изергиль рассказывает «проходящему» не только две легенды, но и о своей жизни. Вспоминая прошлое, она раскрывает, как на исповеди, свою душу. Через все испытания, радости и невзгоды Изергиль пронесла и сохранила гордое стремление к свободе.

Исключительное место в рассказе отведено пейзажу. Картины природы создают художественный, образный «пролог» к легендам, которые рассказывает Изергиль.
Герои этих легенд резко противопоставлены друг другу. Ларра, сын орла и девушки из «могучего племени», гордый тем, что «таких, как он, нет больше», эгоистичен и жесток, попрал законы своего племени. "
Его, самонадеянного гордеца, изгнали люди и обрекли на бессмертие.
Данко же горячо любит свой народ. Благородное сердце его ранят муки людей, загнанных врагами в непроходимые болотистые леса. И решает он вывести их к светлым полям. Но труден и далек был путь этот, многие ослабли и стали роптать. Но что не сделает любящее сердце для людей! Данко «разорвал руками себе грудь», вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его лад головой. И люди вновь пошли за ним «к морю солнечного света и чистого воздуха». Данко вывел их «на свободную землю».
Горький опоэтизировал подвиг человека во имя людей. Враждебные человеку силы природы как бы очеловечиваются. Могучие деревья подобны великанам, плотно обнявшим друг друга; чтобы не пропустить человека, они стоят молча и неподвижно, а ночью еще плотнее сдвигаются.
«Великаны-деревья скрипели, и гудели сердитые песни», «Деревья, охваченные холодным огнем молний, казались живыми, простирающими вокруг людей, уходивших из плена тьмы, корявые, длинные руки, сплетая их в густую сеть...», «Из тьмы ветвей смотрело на идущих что-то страшное, темное и холодное». Но страшную картину природы сменяет радостная: «...сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя, и золотом сверкала река...»
Все художественные элементы рассказа гармонически сочетаются. Немалая роль в этом принадлежит и композиционной структуре, идейно объединяющей три сюжета рассказа, составляющих своеобразный триптих: две легенды, рассказанные старой молдаванкой, связываются повествованием Изергиль о своей жизни.
Жизнь Изергиль на первый взгляд состоит из многочисленных любовных похождений. Но это жизнь мятежного человека, ищущего счастья и свободы. В уста Изергиль писатель вкладывает замечательные слова, выражающие идейную суть рассказа: «...когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли, всегда есть место подвигам».
Оставить след на земле, сохраниться в воспоминаниях людей, которым она приносила свою любовь, готовность пожертвовать собой ради достойного, всегда искать сильных и мужественных и не останавливаться в пути — вот смысл жизненных исканий Изергиль, хотя в собственной жизни она не всегда им следовала.
Горьковские сказки содержат романтический сюжет, дополняемый реалистическим обрамлением. Главную композиционную роль играет вставной сюжет, а в сюжете на первом плане — личность центрального персонажа.
Обрамление способствует связи характеров легендарных героев с подлинной жизнью; оно придает образу больше жизненной убедительности. Обрамление также заключается в пейзаже, который служит как бы фоном для последующего повествования. С описания природы начинается рассказ «Макар Чудра»; описанием пейзажа он и оканчивается. По такому же принципу построена «Старуха Изергиль».
Но описание природы у Горького нигде не превращается в самоцель. С помощью реалистического пейзажа фантастические герои Горького Лойко, Данко и другие перестают быть легендарными существами и воспринимаются как существующие в действительности люди, и все поступки их кажутся реальными.
Подобно рассказам «Макар Чудра» и «Старуха Изергиль», построена «Песня о Соколе». Старый чабан Надыр-Рагим-Оглы рассказывает «проходящему» легенду, которую называет песней, и в этом произведении пейзаж обрамляет повествование. Картины величественной южной природы — спокойного ночного моря, с уснувшим над ним небом, усыпанным золотыми звездами, - усиливают патетичность звучания гимна Соколу и оттеняют серость, тусклость существования Ужа.
Сравнение двух редакций «Песни о Соколе» — 1895 года и 1899 года — дает возможность проследить работу писателя в плане углубления революционной направленности произведения. Боевым кличем прозвучали строки: «Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света! Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!..»
Героико-легендарные и аллегорические образы в творчестве Горького объективно отражали важнейшие исторические процессы. Они выражали реальную, зревшую в гуще народных масс идею революционного уничтожения самодержавно-капиталистического строя в стране. Горький видел страдания народа, находившегося в царской России в условиях «всякого рода гнета». Он в то же время наблюдал, как росла сила народного сопротивления, особенно в среде пролетариата, который в 90-е годы провел уже ряд крупных политических стачек и демонстраций. Еще во время общения с рабочими тифлисских железнодорожных мастерских — в 1891 — 1892 годах — у Горького сложился твердый взгляд на рабочих как на нравственно благородных людей, смелых, мужественных, бесстрашных в борьбе. Горький знал среди них людей, жизненные интересы которых простирались дальше забот о личной сытости. Встречи и общение Горького с революционными рабочими, а также развернувшееся в 90-х годах революционное движение пролетариата стали истоком того героического оптимизма, который нашел художественное выражение в бессмертных образах его первых романтических произведений. Недаром современники воспринимали горьковские произведения как революционные призывы.
Горький принимает активное участие в революционных событиях. С 1902 года он становится не только читателем, но и горячим сторонником большевистской газеты «Искра». На страницах «Искры» Горький нашел ту «стройную я ясную мысль», поисками которой отмечено все его раннее творчество, мысль, которая глубоко вошла в сознание писателя и определила направление его последующей литературной деятельности.
Важнейшим событием жизни и творчества Горького этого нового периода является его знакомство с Лениным.
Вспоминая прошлое, Горький писал: «Подлинную революционность я почувствовал именно в большевиках, в статьях Ленина, в речах и в работе интеллигентов, которые шли за ним. К ним я и «примазался» еще в 1903 г.».
Царское правительство преследовало Горького за его литературно-общественную деятельность. Его имя стало символом грядущей революционной бури.
Огромный резонанс в обществе получила «Песня о Буревестнике» (1901). В ней с необычайной силой выражено предчувствие назревающей революции. В гордом Буревестнике воплощены «сила гнева, пламя страсти и уверенность в победе» — чувства, вдохновлявшие пролетарских революционеров. Буревестник — символ близкой победы, «пророк победы».
После напечатания горьковского произведения один из цензоров сообщал, что Горького стали называть не только «буревестником», но и «буреглашатаем», так как «он не только возвещает о грядущей буре, но и зовет бурю за собой».
Легендарные и героические образы Горького — это гордые, сильные и цельные натуры, с волевым характером, отвергающие рабскую приниженность, смирение и кротость. Это образы, зовущие к борьбе, к жизни прекрасной и свободной. Легендарно-романтические рассказы Горького утверждают веру в человека, в его разум. Человек показан в них не как побежденный, подавленный жизнью, отказавшийся от борьбы, от деяния; он — творец жизни, и сила его возвышенных чувств такова, что она должна восторжествовать над силами зла и мрака.
Горький принял эстафету от революционеров-демократов 60-х годов, ратовавших за освобождение человеческой личности. В новых исторических условиях он горячо выступил в защиту трудового человека. В преддверии первой русской революции Горький создал свое программное произведение «Человек».

В раннем творчестве Горького выделяют произведения романтические и реалистические, к созданию тех и других побудила начинающего писателя сама жизнь.
В тяжелые годы детства Горький на себе испытал все ужасы звериного мещанского быта, да и долгие годы скитаний обогатили будущего писателя разнообразным материалом о жизни уездной, мещанской России. Он всей душой возненавидел «эту комариную жизнь обыкновенных людей, похожих друг на друга, как медные пятаки чекана одного года». С ранних лет Горький тянулся к тому, что не укладывалось в рамки ненавистного ему мещанского мира. Он нередко приходил к выводу, что презираемые мещанами люди были в действительности умнее и благороднее добропорядочных мещан.
Обращение Горького к теме босячества имело социальную основу: в ту пору, когда Горький писал свои рассказы о босяках, в городах России скопилось до пяти миллионов людей, не имевших возможности найти применение своим силам,— это были преимущественно разорившиеся крестьяне.
«Бродяжничество, нищенство и босячество приняло по всей стране самые неприкрытые формы. Сотни тысяч людей условиями быта были поставлены вне человеческих жилищ... Во многих городах жилище босякам заменяли склепы на кладбищах, или они просто жили «у генерала Лопухова», то есть под лопухом в канаве. Явление было до ужаса одинаковым па огромном пространстве страны, хотя люди назывались по-разному: голяки, зимогоры, раклы посадские, жулябия, жиганы, дикари, кадеты, ночные птицы, мартышки, скакуны, галахи и т. д.— некоторые их этих прозвищ уже нуждаются в расшифровке как древние письмена».
В рассказах о босяках Горький не только обличил «благопристойное» общество, но и отразил зревшие в народе чувства и стремления, протест против лжи и фальши современной жизни, хотя и показал, что этот протест стихиен и не обретает четкие формы сознания.
Горький говорил впоследствии, что босяки были для него «необыкновенными людьми», потому что они «люди «деклассированные»,— оторвавшиеся от своего класса, отвергнутые им,— утратили наиболее характерные черты своего классового облика... Я видел, что хотя они живут хуже «обыкновенных людей», но чувствуют и сознают себя лучше их, и это потому, что они не жадны, не душат друг друга, не копят денег».
Такие герои Горького, как Коновалов, Мальва, Челкаш, Орлов и другие, порывают с обществом, глубоко чувствуя несправедливость жизни. Тоска, смутные искания, томящее душу беспокойство, противодействие окружающему — отличительные черты этих людей.
«Босяцкую» тему писатель выводит за рамки этнографизма и бытописательства, вскрывая социальную природу босячества, которое было результатом трагического положения народа и было связано с проблемой труда при капитализме.
Рисуя образы босяков, Горький ясно видел, что они не герои и лишь в редких случаях «рыцари на час». Но в сопоставлении с людьми «нищеватого, мещанского типа» в босяке есть та «необыкновенность», которую писатель стремился обрисовать как можно ярче, выделить как можно рельефнее.
В рассказе «Челкаш» крестьянскому парню Гавриле с мелкой душой собственника — одному из сотен тысяч крестьян, которые уходили в 90-х годах из разоренной деревни на заработки,— противопоставлен Челкаш — тоже в прошлом крестьянин. Он давно покинул деревню и навсегда освободился от страсти к накоплению, к наживе. Деньги нужны ему теперь для того, чтобы пить, веселиться, угощать других, забыть на время о том, что он отверженный, босяк. Встреча с Гаврилой заставила Челкаша вспомнить свое крестьянское прошлое, и его потянуло к этому простоватому парню.
Челкаш и Гаврила решаются на воровство.
Во время воровской авантюры Гаврила переживает панический страх перед незнакомой ему стихией моря. Челкаш, напротив, испытывает восторг перед могучей ширью морского простора.
Он любуется картиной движения бесконечных масс лилово-сизых облаков, вздымающихся в небо из синей дали моря.
«— Хорошо море? — спросил Челкаш.
— Ничего! Только боязно в нем,— ответил Гаврила...
— Боязно! Эка дура! — насмешливо проворчал Челкаш». Он даже как-то забывает об «утилитарной» цели поездки. Для него деньги — не цель, а возможность «широко размахнуться», бросить вызов обществу, и его разгул чем-то родствен морской стихии.
По-разному проявляют герои себя, обретя деньги. Челкаш готов тут же с лихостью их спустить, ибо в его глазах деньги цены не имеют. Гаврила же при виде денег утрачивает человеческое в своем облике, он готов ради денег убить товарища.
Драматизм столкновения между Челкашом и Гаврилой все возрастает и достигает кульминации в заключительной части рассказа. Челкаш испытывает отвращение к Гавриле, который униженно умоляет его отдать все деньги на обзаведение хозяйством. Челкаш с презрением отказывается от своей доли в пользу Гаврилы. Это и есть та относительная романтизация босяка в рассказах о «бывших людях», за пределы которой Горький нигде не выходит, он не выдает этих достоинств босяка за достоинства социально положительные, способные сделать его революционно активным.
Пути героев разошлись. Уходит Челкаш, голова у него обвязана тряпкой, покрасневшей от крови. Он идет, пошатываясь, «тихо дергая свой бурый ус». Посмотрев ему вслед, отправляется в путь и Гаврила. Исчезли мутные угрызения совести, торжествует душа собственника. Он «снял свой мокрый картуз, перекрестился, посмотрел на деньги, зажатые в ладони, спрятал их за пазуху и широкими, твердыми шагами пошел берегом в сторону, противоположную той, где скрылся Челкаш».

В реалистических рассказах Горький не идеализировал своих героев — босяков, хорошо понимая, что «люди эти — неизлечимы», они лишь способны восхищаться героизмом.
В таких рассказах, как «Два босяка», «Мой спутник», «Коновалов», «Бывшие люди», «Мальва», «Супруги Орловы», «Дед Архип и Ленька», явно ощутимо стремление Горького запечатлеть то характерное, что отличает «отверженных» от сытого, самодовольного мещанства, от собственников и накопителей.
Люди, выведенные в этих рассказах, представляют собой галерею разнообразных типов.
Изображая этих, выброшенных на дно жизни людей, Горький был далек от бытописательства, он синтезировал, укрупнял черты характера, который наблюдал в действительности. Созданные им характеры несут в себе приметы времени и общественных условий, при которых они могли родиться.
Лучшими произведениями Горького о людях, выброшенных из жизни, являются именно те, в которых раскрывается напряженная внутренняя борьба между «анархизмом отчаяния» обездоленных и тяготением к созиданию, к подвигу. И Горький показал, что в этой борьбе неизбежно и неумолимо побеждал «анархизм отчаяния». Именно этой мыслью проникнуты рассказы «Коновалов» и «Супруги Орловы».
В «хождениях» по Руси Горький нередко наблюдал тип бродяги, в котором сочетались невежество и наивная тяга к познанию, отказ на практике от норм морали, установленных обществом, и слепое преклонение перед догматами церкви, внезапные порывы к созиданию при органическом отвращении к повседневному труду.
За пределами общества эти люди оказались именно потому, что они в чем-то были лучше обывателей, неспособных понять, какое духовно нищее существование они влачат. Но и порвав с обществом, они ничего не достигли. Их продолжала снедать тоска. Неуемное стремление к достижению призрачного счастья, цели в жизни срывало их с места, заставляло бродить по необозримым просторам России, искать забвения в пьяном разгуле.
Именно это и составляет основу натуры Григория Орлова («Супруги Орловы») и Коновалова (одноименный рассказ).
Рассказ «Супруги Орловы» (1897) — это великолепное психологическое исследование процесса духовного перерождения мещанина в босяка.
Бесцветная жизнь супругов Орловых тянется день за днем, «как звенья невидимой цепи». «Работища да скучища, скучища да работища» — так говорит о ней Григорий Орлов. Эта однообразная, серая жизнь ненавистна ему. Человек «с беспокойством в сердце», он мечтает о жизни героической и прекрасной. Но обыденщина засасывает Григория, его одолевает тоска, он начинает пить, а опьянев, избивать жену.
Во время эпидемии холеры Орлов как личность возрождается. Он горячо отдается работе по борьбе с холерой. «Горит у меня душа...— говорит он,— хочется ей простора... чтобы мог я развернуться во всю силу... Эх-ма! силу я в себе чувствую — необоримую!» Его труд вызывает уважение к нему со стороны окружающих — хороших, интеллигентных людей.
Но вскоре наступает разочарование, Григорий начинает понимать бесцельность своего каждодневного героизма. «Они вылечили Мишку Усова и рады...— говорит он жене.— А я этого не понимаю. И вообще чему радоваться, коли человек выздоровел? Жизнь у него хуже холерной судороги, ежели говорить по правде. Они понимают это, а рады...»
Григорий видит, что возвращенные к жизни люди вновь обречены на полуголодное существование. «Вы-то что делаете? — говорит он доктору. — Дезинфекцию, ха-ха! Больных лечите... а здоровые помирают от тесноты жизни...»
Как переделать жизнь, чтобы не было «тесноты», Орлов не знает, но понимает, что спасать больных от холеры для того, чтобы вновь обречь их на безрадостное существование,— это бесчеловечно. Его справедливый, в основе своей социальный протест выливается в форму бессмысленного бунта. Григорий постепенно опускается на дно жизни.
Иначе складывается судьба Матрены, жены Григория. Вырвавшись из мрака прежней жизни, она работает в школе, берет на воспитание сирот. Этот выход к трудовой жизни, в понимании Горького, более перспективен, чем анархо-индивидуалистический бунт.

В рассказе «Коновалов» показана трагедия трудового человека в капиталистическом обществе.
Начинается рассказ несколько необычно для Горького. С помощью приема «опрокидывания», перенесения более поздних событий в начало повествования читатель узнает о самоубийстве мещанина Александра Ивановича Коновалова.
Эпилог, занявший место пролога, бросает отсвет трагичности на фигуру главного героя, человека хотя и необразованного, но глубоко чувствующего и поэтому особенно остро, мучительно переживающего никчемность своего существования, безуспешно пытающегося понять причины жизненного тупика, в котором он оказался. Коновалов — тип босяка-правдоискателя.
Попав после долгих скитаний в пекарню, Коновалов испытывает радость труда. «Бывало, он брал с лопаты в руки самый удачный каравай и, перекидывая его с ладони на ладонь, обжигаясь, весело смеялся, говоря мне:
— Эх, какого красавца мы с тобой сработали!..»
Коновалов любит труд и работает «артистически». Он «унывал», когда печь пекла плохо или тесто медленно поднималось... и был по-детски весел и доволен удачно выпеченным караваем хлеба. Коновалов — потенциально талантливый человек, способный созидать. Но в эксплуататорском обществе силы его не смогли раскрыться полностью.
От природы добрый человек, Коновалов хочет помочь Капитолине. Но ничего другого, кроме мещанского уюта, он ей предложить не в состоянии. И Капитолина, покинув публичный дом и испытав краткую иллюзию счастья, возвращается к прежней жизни, проклиная «совратившего» ее Коновалова. Падший протягивает руку падшему, но вывести из серой обыденщины его никуда не может, и это еще более подчеркивает трагическую бесплодность таких усилий. Отсюда непоследовательность поступков Коновалова, его поиски цели бытия, его тяжелые вопросы самому себе.
Горький раскрывает духовный мир этого человека, наивного, как ребенок, но внушающего окружающим уважение.
Писатель последовательно воспроизводит процесс его духовного преображения. Вот первый рисунок:
«Иногда я через книгу заглядывал в его лицо и встречался с его глазами — у меня до сих пор они в памяти — широко открытые, напряженные, полные глубокого внимания... И рот его тоже был полуоткрыт, обнажая два ряда ровных, белых зубов. Поднятые кверху брови, изогнутые морщинки на высоком лбу, руки, которыми он охватил колени, вся его неподвижная, внимательная поза подогревала меня, и я старался...»
Когда к утру кончили читать «Подлиповцев», в глазах Коновалова «светилось неизъяснимое словами изумление, а лицо вдруг вспыхнуло горячим чувством».
«Книга... вроде как акт полицейский. Сейчас ее читают... судят: Пила, Сысойка... какие же это люди? Жалко их станет всем. Народ темный. Какая у них жизнь? Ну, и…-- Коновалов смущенно посмотрел на меня и робко заявил,— какое-нибудь распоряжение должно выйти. Люди ведь, нужно их поддержать».
Книга заставила задуматься Коновалова о себе: «Вот теперь я, например, что такое? Босяк, галах, пьяница и тронутый человек. Жизнь у меня без всякого оправдания. Зачем я живу на земле и кому я на ней нужен, ежели досмотреть?.. Живу, тоскую... Зачем? Неизвестно. Внутреннего пути у меня нет... Как бы это сказать? Этакой искорки в душе нет... силы, что ли? Ну, нет во мне одной штуки — и все тут!.. Вот я живу и эту штуку ищу и тоскую по ней, а что она такое есть — это мне неизвестно...» Говоря это, он держался рукой за голову, и на лице его отражалась работа мысли.
Слушая Коновалова, Максим отметил незаурядность этого человека, его ум, самокритичность, жажду познать и объяснить для себя жизнь. Коновалов просит Максима купить книжек, «которые про мужиков», и почитать ему.
Иначе слушал Коновалов «Бунт Стеньки Разина», преображаясь по мере того, как вырисовывалась все ярче фигура Степана Тимофеевича.
Он смотрел «жадными, странно горевшими глазами из-под сурово нахмуренных бровей».
«В нем не было ни одной черточки той детской наивности, которой он удивлял меня, и все то простое, женственно мягкое, что так шло к его голубым, добрым глазам,— теперь потемневшим и суженным, -- исчезло куда-то. Нечто львиное, огневое было в его сжатой в ком мускулов фигуре».
Как не похож «этот» Коновалов на «того», который предстал перед нами при чтении первой книги! Тогда это был взрослый ребенок, теперь, при чтении «Стеньки Разина», в душе его зрел протест; «казалось, что какие-то узы крови, неразрывные, не остывшие за три столетия, до сей поры связывают этого босяка со Стенькой», и босяк остро чувствует боль и гнев «пойманного триста лет тому назад вольного сокола».
Коновалов то впивается глазами в книгу, как будто он может увидеть на ее страницах зримые сцены борьбы и смерти Разина, то с ненавистью отшвыривает ее прочь. Он «рычит» от негодования, плачет от жалости, буйно радуется смерти Стеньки, потому что с нею кончились и его мучения.
Настроения, охватившие Коновалова,— это, конечно, еще не осознанное стремление к борьбе, но это уже пробуждение бунтарского духа, хотя и быстро угасающее, как все порывы человека анархического склада.
В Коновалове, который тяготится жизнью большого города, живет сильная, детски чистая любовь к природе. Его тянет в поля, на простор, где дышится легко и свободно. «Я, брат, — говорит он,— решил ходить по земле в разные стороны — это всего лучше. Идешь и все видишь новое... И ни о чем не думается... Дует тебе ветерок навстречу и выгоняет из души разную пыль. Легко и свободно...»
Коновалов, натура незаурядная, талантливая, таящая огромную энергию, жаждущая созидать, гибнет, не найдя своего «внутреннего пути» в условиях капиталистического общества. Протест людей «дна», как показал Горький, не являясь протестом революционным, осознанным, нес черты народного недовольства и возмущения. Среди обитателей подвалов, ночлежек, пристаней писатель увидел людей сильных, честных, свободолюбивых и самобытных.

Подобно Григорию Орлову и Коновалову, героиня рассказа «Мальва» тоже не находит «своей точки» в жизни.
Действие рассказа происходит на рыбных промыслах Гребенщикова. Условия жизни рабочих ужасны. Бараки походят на «длинные грязные сараи», «на большие деревянные ящики». Повсюду разбросана зловонная рыбья чешуя, «дребезжащий звон разбитого колокола призывает к работе» людей оборванных, лохматых, босых, пропахших соленой рыбой.
Безобразность этой жизни особенно ощутима в сравнении с прекрасным морем.
В этой гнетущей обстановке Горький отыскивает удивительный народный характер.
Мальва — натура страстная, ищущая, жизнелюбивая и свободная, остро чувствующая красоту и безобразия жизни.
Мальва боится потерять свободу, и потому она не хочет выходить замуж, понимая, что «замужем баба — вечная раба».
Только на косе чувствует она себя свободной, как чайка. На притязания Якова она отвечает: «Вкусна я, да не про тебя... А и никем я не купленная, и отцу твоему не подвластна. Живу сама про себя...»
Мальва тяготится любовью Василия, отвергает чувство Якова, понимая, что ее мысли и переживания безразличны им, а дорога она им лишь как женщина, которую каждый хочет сделать своей личной собственностью. Угрозу Василия Мальва воспринимает совершенно равнодушно.
«Да я тебе что — жена, что ли? — вразумительно и спокойно спросила она и продолжала. — Привыкши бить жену ни за что ни про что, ты и со мной так же думаешь? Ну, нет. Я сама себе барыня, и никого не боюсь. А ты вон — сына боишься: давеча как заюлил перед ним — стыд! А еще грозишь мне! — И еще скажу тебе вот что. Ты Сережке бахвалился, что я без тебя, как без хлеба, жить не могу? Напрасно ты это... Может, я не тебя люблю и не к тебе хожу, а люблю я только место это... — Она широко повела рукой вокруг себя. — Может, мне то нравится, что здесь пусто — море да небо и никаких подлых людей нет. А что ты тут — это все равно мне... Это вроде платы за место... Если я с моей красотой захочу — я всегда себе мужика, какого мне нужно, выберу...»
За эти слова Василий жестоко избивает Мальву, но она молчит, не сопротивляется, а лишь с холодной ненавистью смотрит на него, произнося лишь: «А я тебе за это заплачу... Ох, как заплачу!..»
Но Мальва отказывается и от любви Сережки, рыбака, хотя и уважает его за то, что он везде побывал, «сквозь прошел всю землю и никого не боится».
Сережка лучше всех понимает Мальву, видит в ней натуру сильную и духовно богатую. Но как он, босяк, может устроить судьбу Мальвы? Предлагая идти ей за него замуж, он отвечает так на ее вопрос: «Как жить будем?» — «Ничего не будем делать, гулять будем!»
Вопрос Мальвы: «А есть где возьмем?» — свидетельствует о том, что она более трезво думает о жизни.
Мальва тоскует о чем-то хорошем. Откровенно беседуя с Сережкой, она признается: «Мне всегда хочется чего-то. А чего?.. не знаю. Иной раз села бы в лодку — и в море! Далеко-о! И чтобы никогда больше людей не видать. А иной раз так бы каждого человека завертела, да и пустила волчком вокруг себя. Смотрела бы на него и смеялась. То жалко всех мне, а пуще всех — себя самое, то избила бы весь народ. И потом бы себя... страшной смертью... И тоскливо мне и весело бывает... А люди все какие-то дубовые».
В этой серой, гнилой жизни задыхается, тоскует Мальва, рвется на волю. И это чувство ее напоминает «меланхолию» Коновалова.
В начале рассказа Горький описывает море. Состояние его помогает понять характер главной героини рассказа: «Море смеялось. Под легким дуновением знойного ветра оно вздрагивало и, покрываясь мелкой рябью, ослепительно ярко отражавшей солнце, улыбалось голубому небу тысячами серебряных улыбок. В глубоком пространстве между морем и небом носился веселый плеск
волн, взбегавших одна за другою на пологий берег песчаной косы. Этот звук и блеск солнца, тысячекратно отраженного рябью моря, гармонично сливались в непрерывное движение, полное живой радости. Солнце было счастливо тем, что светило; море — тем, что отражало его ликующий свет». Несоответствие мелкой, тусклой повседневности, при которой человек, имеющий силы совершить многое, обречен на прозябание, никчемное существование, подводит читателя к выводам о необходимости изменения социальных условий жизни народа. «Не по человеку жизнь» — вот что хотел сказать Горький своими рассказами о босяках.

К числу «босяцких» рассказов Горького примыкает рассказ «Дед Архип и Ленька», значительный по своим художественным достоинствам и идейному содержанию.
В этом рассказе писатель обращается к теме украденного детства. Горький повествует о странствующих нищих — деде Архипе и его внуке Леньке.
С первых же страниц рассказа у читателя рождается чувство сострадания к этим обойденным судьбой людям.
Архип — человек преклонных лет, в прошлом, наверное, крестьянин. Долготерпение, покорность богу, судьбе — все те качества, которые видел в крестьянстве Л. Толстой, сродни деду Архипу. Он ничего от жизни не ждет, ни к чему не стремится. Единственная его цель и забота — прокормить внука-сироту, которого он опекает вот уже семь лет.
Ленька иначе смотрит на мир. Очень любознательный, он жаждет открытий, тянется ко всему хорошему. Странствуя, Ленька уже достаточно хлебнул горя, не раз сталкивался с несправедливостью, но он мечтает о «больших чудесных городах, населенных невиданными или добрыми людьми, у которых не нужно будет просить хлеба...».
Основу рассказа составляет столкновение различных нравственных идеалов деда и внука. Для деда средство поддержания существования — воровство, а Ленька хочет видеть жизнь чистой и справедливой.
Завязкой в рассказе становится история с платком, который украл у девочки дед Архип. Ленька, движимый благородным чувством, пытается успокоить девочку, в страхе ожидающую наказания за утерянную вещь, защитить ее от отца. Мальчик оскорблен, узнав, что платок похитил его дед, но еще большее угрызение совести, стыд, возмущение испытывает Ленька, услышав, как дед публично отрицает то, что снял со стены кинжал. Драма в душе Леньки нарастает.
Открытое столкновение между дедом и внуком происходит в степи, в стороне от людей. Это безлюдное пространство усиливает драматизм их конфликта. Ленька, убедившийся в том, что дед его — вор, проклинает его, желая ему смерти и непрощения на небесах. Дед почти с отчаянием объясняет внуку, почему он воровал. О своей нечисто прожитой жизни он говорит как о подвиге во имя внука: «Семь лет я тебя нянчил!.. Все для тебя... и жил... для тебя. Рази мне надо что?.. Умираю ведь. Умираю... а ты говоришь—вор... Вот возьми... бери... На жизнь твою... на всю... копил... ну и воровал... Бог видит все». Как бы в унисон разыгравшейся между людьми драме в степи начинается гроза, во время которой дед и внук гибнут.
Так же как и в рассказах романтических, пейзаж становится здесь одним из важных сюжетных компонентов, организующих повествование, хотя природа здесь рисуется в сдержанных, спокойных тонах, исключающих всякую экзотику.

Горький стремился показать, что даже у людей, замордованных подневольным трудом, живо чувство прекрасного.
Рассказ «Двадцать шесть и одна» писатель назвал поэмой. Поэтическое чувство красоты, щедро насыщающее это произведение, давало полное право на такое жанровое определение.
Рассказ автобиографичен и навеян впечатлениями того времени, когда А. Пешков работал в крендельной пекарне Василия Семенова в Казани. А время то было мрачное. Много лет спустя Горький, опровергая утверждение, будто бы его сделали марксистом лишь произведения великих философов, писал: «Вы скажете марксист! Да, но марксист не по Марксу, а потому, что так выдублена кожа. Меня марксизму обучали лучше и больше книг казанский булочник Семенов и русская интеллигенция, которая наиболее поучительна со стороны своей духовной шаткости».
В рассказе «Двадцать шесть и одна» Горький изображает мрачную обстановку булочной Семенова. Огромная печь похожа на чудовище, готовое поглотить согнанных к нему рабов. А сами рабы, грязные, измученные, ненавидят свой труд.
О труде в капиталистическом обществе, о его подневольном характере Горький писал неоднократно. Так, в рассказе «Челкаш», воспроизводя музыку трудового дня в порту, он подмечает, что люди незаметно превратились в механические придатки машин.
Труд крендельщиков тяжел. «Изо дня в день в мучной пыли, в грязи, натасканной нашими ногами со двора, в густой пахучей духоте, мы рассучивали тесто и делали крендели, смачивая их нашим потом, и мы ненавидели нашу работу острой ненавистью... Сидя за длинным столом друг против друга,—девять против девяти,— мы в продолжение длинных часов механически двигали руками и пальцами и так привыкли к своей работе, что никогда уже и не следили за движениями своими».
Но даже эти изнуренные люди, «арестантики», у которых не было ни сил, ни желания даже говорить друг с другом, не лишены чувства прекрасного.
Для того чтобы раскрыть внутренний мир своих героев, мир, полный страстей, затаенных дум, Горький использует песню. Причем он воспроизводит не только ее содержание, но и подробно описывает тембр голоса поющего, выражение его лица, реакцию слушающих.
Эти полумертвые люди, «живые машины», иногда начинали петь. И самым замечательным было, когда пели все двадцать шесть. Их «громкие голоса, давно спевшиеся голоса» наполняли помещение; песне становилось тесно в нем, она билась о камень стен, стонала, плакала и оживляла «сердце тихой щекочущей болью», бередила в нем старые раны и будила тоску.
Поющим густая, широкая волна звуков представлялась «дорогой куда-то вдаль, освещенной ярким солнцем,— широкой дорогой...».
Было у крендельщиков и еще нечто хорошее, заменявшее солнце. Каждое утро к ним заглядывала шестнадцатилетняя горничная Таня, с румяным личиком, толстой косой каштановых волос.
Грязные, темные, уродливые люди ждали с нетерпением ее прихода и говорили ей какие-то особые слова, которые находились у них только для нее. У крендельщиков и голоса становились мягче, ласковей и шутки легче, у них для нее все было особое.
Горький утверждал, что все красивое по-настоящему вызывает уважение к себе у людей, даже и у грубых людей. И хотя каторжный труд превращал людей в тупых волов, они все-таки оставались людьми и, как все люди, не могли жить без того, чтобы не поклоняться чему бы то ни было.
Горький впервые в русской литературе показал трудовой коллектив в своем стремлении к прекрасному.

Проблема активного отношения человека к жизни, которую ставит Горький в своих ранних романтических и реалистических рассказах, сопряжена с требованием героико-романтического искусства, способствующего обновлению жизни.
Эта позиция неоднократно и целенаправленно обосновывалась писателем в его литературно-критических статьях раннего периода. Эстетические взгляды Горького нашли также свое выражение в таких его произведениях, как «Читатель», «О Чиже, который лгал, и о Дятле — любителе истины», «Об одном поэте», «О черте», «Еще о черте» и других. Эти выступления были направлены против декадентов и натуралистов, порвавших с демократическими традициями русской литературы, ратующих за искусство, свободное от общественных идеалов и отражающее субъективное восприятие действительности.
Полемизируя с проповедниками безыдейности, Горький в памфлете «О черте» (1899) создает сатирические образы писателей, не имеющих принципов, готовых «быть женихами на всех свадьбах и покойниками на всех похоронах», но провозглашающих «идеи добра, красоты».
Горький отвергал подобную литературу и выдвигал свою положительную программу; о действенной роли искусства в общественной жизни. В статье «Поль Верден и декаденты» (1896) он подчеркивал, что русские декаденты являются прямыми наследниками тенденций упадка в литературе и общественной мысли буржуазного Запада, тенденций, возникших в сгущенной атмосфере «пошлой и развратной жизни» на потребу «жирных и разнузданных купцов, чувствующих себя господами положения». Он утверждал, что декаденты, на какой бы национальной почве они ни вершили свою разрушительную работу, «уже в день своего рождения •были разбиты наголову, явившись на свет невропатами... людьми, которым и наслаждение в бою недоступно».
Горький раскрывает идейное убожество декадентской поэзии, которая отдает предпочтение субъективизму или уводит читателя в мир бесплодных фантазий и грез. Оп высмеивает поэтов-декадентов за индивидуализм и пессимизм их искусства. Он утверждает, что «декаденты и декадентство — явление вредное, антиобщественное, — явление, с которым необходимо бороться».
В ряде произведений, стремясь ответить на вопрос, какая задача стоит перед писателем, Горький также активно выступал и против другого антиреалистического течения в литературе — натурализма. Натурализм, как и декадентство, был далек от гражданских, общественных идеалов, от типического воспроизведения действительности и изображал жизнь в ее разрозненных явлениях, фиксируя их с протокольной точностью. Известный критик-народник Н. К. Михайловский дал точную и выразительную характеристику этого течения:
«Нынешние писатели... норовят обойтись без такого центрального пункта. Они с безразличным спокойствием воспроизводят все, что им попадается на глаза: Фому и Ерему, слона и букашку, благоухание розы и безобразие подлости... Господа беллетристы утратили способность различать важное и неважное и сильно чувствовать разницу между добром и злом. Дескать, с высшей точки зрения, удаленной от ничтожных и проходящих тревог дня, все в природе одинаково ценно, и нет в ней ни добра, ни зла, и не дело художника как-нибудь сортировать явления жизни, он не должен давать ни одному из них предпочтения».
В своем программном рассказе «Читатель» (1898) Горький выступает против бескрылого бытописательства. Он говорит, что факт сам по себе, а также нагромождение фактов вне их логической связи не могут объяснить явлений жизни, привести к обобщениям, выделить наиболее типические черты времени. Горький адресует следующие слова «бытописателям»-натуралистам: «Твое перо слабо ковыряет действительность, тихонько ворошит мелочи жизни, и, описывая будничные чувства будничных людей, ты открываешь их уму, быть может, и много низких истин... Ты уверен, что это полезно — рыться в мусоре буден и не уметь находить в них ничего, кроме печальных крошечных истин, устанавливающих только то, что человек зол, глуп, бесчестен... что он бессилен и жалок, один и сам по себе».
Подобному взгляду на литературу Горький противопоставляет задачу идейного воспитания читателя.
«Цель литературы, — пишет он, — помогать человеку понимать себя самого, поднять его веру в себя и развить в нем стремление к истине, бороться с пошлостью в людях, уметь найти хорошее в них, возбуждать в их душах стыд, гнев, мужество, делать все для того, чтоб люди могли... одухотворить свою жизнь святым духом красоты».
С декадентами и натуралистами, с поборниками теории «малых дел» Горький полемизирует во многих своих произведениях.
В частности, в сказе «О Чиже, который лгал, и о Дятле — любителе истины» (1893) угадываются настроения различных слоев тогдашней интеллигенции, по-разному относившейся к искусству.
Борясь против литературного распада, против декадентства и натурализма, Горький в литературно-критических статьях и художественных произведениях неизменно выступал с требованием действенного искусства для народа, утверждающего высокие идеалы социальной справедливости.
В борьбе с реакционной программой этих течений Горький опирался на великие завоевания русского реализма и революционно-демократической критики. Он унаследовал от Белинского, Чернышевского, Добролюбова их глубокий патриотизм, беззаветную любовь к угнетенным и обездоленным, их неукротимую веру в свободолюбивый дух и творческие силы русского народа, их убежденность, веру в его историческое призвание.
По мнению Горького, писатель — это учитель и вожак людей, который указывает им путь «к свету, к истине, красоте, к новой жизни», это проповедник прогрессивных общественных идеалов, глашатай социальной правды. Он — активный деятель, гражданин, глубоко переживающий страдания народа, это борец за его свободу и счастье. Горький требовал от художника знания запросов времени, тесного слияния с жизнью, умения предчувствовать будущее. Горький обрушивался на писателей, сглаживающих общественные противоречия, видящих в народе пассивную, инертную массу, которая способна вызвать лишь сострадание «попечителей». Всякое стремление отвлечь внимание читателя от задач борьбы, парализовать его волю к перестройке жизни, законсервировать существующие ее формы вызывает резкий протест молодого Горького.
Горький своим творчеством боролся за героическое искусство потому, что видел, как становится велика потребность в нем народа, поднявшегося на борьбу. Он знал по опыту собственной жизни, как очищает и возвышает душу человека произведение, в котором действуют герои сильные, мужественные, благородные, побеждающие все трудности или гибнущие во имя высоких идеалов. Эта борьба облекалась в форму романтического бунтарства и в стремление уйти в другую жизнь. Осваивая новую реалистическую систему, Горький не изменял духу своего творчества, его направленности, тому, что Белинский назвал «пафосом художника».