Философские искания Толстого Л.Н
Содержание
ВВЕДЕНИЕ 2
ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ТОЛСТОГО 5
ЧТО СКРЫТО ЗА ВОПРОСОМ О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ? 9
БОГ, СВОБОДА, ДОБРО 14
ПЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ ХРИСТИАНСТВА 18
НЕПРОТИВЛЕНИЕ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ ЗАКОНА ЛЮБВИ 19
НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЕСТЬ ЗАКОН 23
ПОЧЕМУ ЛЮДИ ДЕРЖАТСЯ ЗА СТАРОЕ? 25
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 27
ЛИТЕРАТУРА 28

Введение
Ни одному из выдающихся русских писателей судьба не подарила такой долгой жизни,
какую прожил Лев Николаевич Толстой. Он родился через три года после восстания декабри-стов, когда в России все еще царило крепостничество, а умер за семь лет до революции 1917 года. За шестьдесят лет неустанного труда Толстой Л.Н. создал огромное литературное наследие: романы, десятки повестей, сотни рассказов, пьес, трактат об искусстве, множест-во публицистических и литературно- критических статей, написал тысячи писем, томы дневни-ков. Целая эпоха русской жизни отразилась на страницах книг Толстого. Творчество Льва Ни-колаевича знаменует собой новый этап в развитии художественной мысли. Во времена Тол-стого в мире происходили глобальные изменения в жизни общества, в науке, в искусстве. Со-ответственно, процессы, происходившие в тех или иных сферах жизни человечества, и их воздействие на окружающий мир требовали в свою очередь осмысления. Многие научные деятели и философы того периода (19 век - середина 20 века) запечатлели мысли и рассуж-дения в своих работах, ставших общемировым достоянием. Они искали истину в решении та-ких проблем, как жизнь и смерть, любовь и ненависть, отношения между мужчиной и женщи-ной, войной и миром, рассовая дискриминация, политическая борьба и т.д.
Известен своими трудами философ Мартин Лютер Кинг (1929-1968). Наиболее выдаю-щаяся его работа - "Паломничество к ненасилию". Его теория ненасилия базируется на не-скольких принципах :
Во-первых, ненасильственное сопротивление - это не метод для трусов, это сопротивле-ние. Это не пассивное непротивление злу, а активное ненасильственное сопротивление злу.
Вторым основным моментом для характеристики ненасилия является то, что с его помо-щью не стремятся победить или унизить противника, но пытаются завоевать его дружбу и по-нимание. Целью является освобождение и примирение.
Третьей характеристикой является то, что атака направлена против сил зла в большей сте-пени, чем против тех людей, которым пришлось творить это зло.
Четвертый пункт - это желание принимать страдания без возмездия - принимать удары, не отвечая на них.
В-пятых, с помощью этого метода можно избежать не только внешнего физического наси-лия, но и внутреннего насилия духа.
Шестой основной характеристикой ненасильственного сопротивления служит понимание то-го, что на стороне справедливости находится весь мир.
Интересно также учение Махатмы Ганди. Он часто говорил, что если считать трусость единственной альтернативой насилию, то лучше противосстоять. Он говорил это, будучи уве-ренным, что всегда существует другая альтернатива : ни один человек, ни группа людей не должны подчиняться никакой несправедливости, не должны они и использовать насилие, что-бы оправдать эту несправедливость.
Наряду с этими научными работами существуют и другие, такие как "Перспективы цивили-зации - от культа силы к диалогу и согласию" В.С. Степина, "Ненасильственная борьба" Д. Шарпа.
Но в основе всех этих учений лежит теория непротивления злу насилием, основоположни-ком которой стал Лев Толстой.
С точки зрения русского писателя и мыслителя Л. Н. Толстого (1828–1910) драматизм чело-веческого бытия состоит в противоречии между неотвратимостью смерти и присущей чело-веку жаждой бессмертия. Воплощением этого противоречия является вопрос о смысле жиз-ни – вопрос, который можно выразить так: есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?. Толстой считает, что жизнь человека наполняется смыслом в той мере, в какой он подчиняет ее исполнению воли Бога, а воля Бо-га дана нам как закон любви, противостоящий закону насилия. Закон любви полней и точней всего развернут в заповедях Христа. Чтобы спасти себя, свою душу, чтобы придать жизни смысл человек должен перестать делать зло, совершать насилие, перестать раз и навсегда и прежде всего тогда, когда он сам становится объектом зла и насилия. Не отвечать злом на зло, не противиться злу насилием – такова основа жизнеучения Льва Николаевича Толстого.
Религии и теме непротивления в той или иной форме посвящено все творчество Толстого после 1878 года. Соответствующие произведения можно подразделить на четыре цикла: ис-поведальный – “Исповедь” (1879–1881), “В чем моя вера?”(1884); теоретический – “Что та-кое религия и в чем сущность ее?” (1884), “Царство Божие внутри вас” (1890–1893), “Закон насилия и закон любви” (1908); публицистический – “Не убий” (1900), “Не могу молчать” (1908); художественный – “Смерть Ивана Ильича” (1886), “Крейцерова соната” (1887–1879), “Вос-кресение” (1889–1899), “Отец Сергий” (1898).
Перед автором данного реферата была поставлена познавательная цель, а именно глу-бокое и возможно полное рассмотрение и осмысление теории Толстого Л.Н. непротивления злу насилием.
Исходя из цели, представляется целесообразным следующий план реферата: он будет со-стоять из введения, семи вопросов и заключения. Во введении рассматривается значение данной темы в контексте исторического развития человеческих отношений. А так же во вве-дении приводится историография этой проблемы. Все это позволяет очертить круг вопро-сов, которые необходимо рассмотреть в данном реферате:
- второе рождение Толстого.
- что скрыто за вопросом о смысле жизни?
- бог, свобода, добро.
- пять заповедей христианства.
- непротивление как проявление закона любви.
- непротивление есть закон.
- почему люди держатся за старое?
Краткий анализ этих параграфов позволяет автору сформулировать собственные выводы, которые и будут изложены в заключении.
Такая структура реферата представляется наиболее целесообразной, т. к. позволяет дос-таточно полно решить поставленные перед автором познавательные задачи.














Второе рождение Толстого
Сознательная жизнь Толстого – если считать, что она началась с 18 лет – подразделяется на две равные половины по 32 года, из которых вторая отличается от первой как день от но-чи. Речь идет об изменении, которое является одновременно духовным просветлением – о радикальной смене нравственных основ жизни. В сочинении “В чем моя вера?” Толстой пи-шет: “То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дур-но, показалось хорошо. Со мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, – и повернул домой. И все, что было справа, – стало слева, и все, что было слева, – стало справа1”.
Первая половина жизни Льва Толстого, по всем общепринятым критериям, сложилась очень удачно, счастливо. Граф по рождению, он получил хорошее воспитание и богатое на-следство. В жизнь он вступил как типичный представитель высшей знати. У него была буйная разгульная молодость. В 1851–1854 годах служил на Кавказе, в 1854–1855 годах участвовал в обороне Севастополя. Однако его основным занятием стала писательская деятельность. Хотя повести и рассказы приносили славу Толстому, а большие гонорары укрепляли состоя-ние, тем не менее его писательская вера стала подрываться. Он увидел, что писатели игра-ют не свою собственную роль: они учат, не зная, чему учить, и непрерывно спорят между со-бой о том, чья правда выше, в труде своем они движимы корыстными мотивами в большей мере, чем обычные люди, не претендующие на роль наставников общества. Не отказавшись от писательства, он оставил писательскую среду и после полугодового заграничного путеше-ствия (1857) занялся педагогической деятельностью среди крестьян (1858–1863). В течение года (1861–1862) служил мировым посредником в спорах между крестьянами и помещиками. Ничто не приносило Толстому полного удовлетворения. Разочарования, которые сопровож-дали каждую его деятельность, стали источником нарастающего внутреннего смятения, от которого ничто не могло спасти. Нараставший духовный кризис привел к резкому и необрати-мому перевороту в мировоззренческих взглядах Толстого. Этот переворот явился началом второй половины жизни.
Вторая половина сознательной жизни Л. Н. Толстого явилась отрицанием первой. Он

пришел к выводу, что он, как и большинство людей, жил жизнью, лишенной смысла – жил для себя. Все, что он ценил – удовольствия, слава, богатство, – подвержено тлену и забвению. “Я, – пишет Толстой, – как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели2”. Ложными являются не те или иные шаги в жизни, а са-мо ее направление, та вера, точнее безверие, которое лежит в ее основании. А что же не ложь, что не суета? Ответ на этот вопрос Толстой нашел в учении Христа. Оно учит, что чело-век должен служить тому, кто послал его в этот мир – Богу и в своих простых заповедях пока-зывает, как это делать. Толстой пробудился к новой жизни. Сердцем, умом и волей он принял программу Христа и посвятил свои силы целиком тому, чтобы следовать ей, обосновывать и проповедовать ее.
Вопрос о том, чем была обусловлена столь резкая перемена жизнеустоев Л. Н. Толсто-го, не имеет удовлетворительного объяснения, однако некоторые предположения можно сделать на основе его произведений.
Духовное обновление личности является одной из центральных тем последнего романа Толстого “Воскресение” (1899), написанного им в период, когда он вполне стал христианином и непротивленцем. Главный герой князь Нехлюдов оказывается присяжным по делу девушки, обвиняемой в убийстве, в которой он узнает Катюшу Маслову – соблазненную им некогда и брошенную горничную своих тетушек. Этот факт перевернул жизнь Нехлюдова. Он увидел свою личную вину в падении Катюши Масловой и вину своего класса в падении миллионов та-ких Катюш. Бог, живший в нем, проснулся в его сознании, и Нехлюдов обрел ту точку обзора, которая позволила по-новому взглянуть на жизнь свою и окружающих и выявить ее полную внутреннюю фальшь. Потрясённый Нехлюдов порвал со своей средой и поехал вслед за Масловой на каторгу. Скачкообразное превращение Нехлюдова из барина, легкомысленного прожигателя жизни в искреннего христианина началось в форме глубокого раскаяния, про-будившейся совести и сопровождалось напряженной умственной работой. Кроме того, в лич-ности Нехлюдова Толстой выделяет, по крайней мере две предпосылки, благоприятство-вавшие такому преображению, – острый, пытливый ум, чутко фиксировавший ложь и лицеме-рие в человеческих отношениях, а также ярко выраженная склонность к переменам. Второе особенно важно: каждый человек носит в себе зачатки всех людских свойств и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки. И к таким людям принадлежал Не-хлюдов.
Если перенести толстовский анализ духовной революции Нехлюдова на самого Толстого, то видно много схожего. Толстому также в высшей степени была свойственна склонность к резким переменам, он пробовал себя на разных поприщах. На опыте собственной жизни он испытал все основные мотивы, связанные с мирскими представлениями о счастье, и пришел к выводу, что они не приносят успокоения души. Именно эта полнота опыта, не оставлявшая иллюзий, будто что-то новое может придать жизни смысл, стала важной предпосылкой духов-ного переворота.
Чтобы жизненный выбор получил достойный статус, в глазах Толстого он должен был оп-равдаться перед разумом. При таком постоянном бодрствовании разума мало оставалось лазеек для обмана и самообмана, прикрывавших изначальную безнравственность, бесчело-вечность так называемых цивилизованных форм жизни. В их разоблачении Толстой был бес-пощаден.
Есть аналогия с нехлюдовской моделью и в том, как протекал духовный кризис Толстого. Он начался с непроизвольных внутренних реакций, свидетельствовавших о неполадках в строе жизни, “со мною, – пишет Толстой, – стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?3”.
Также внешним толчком к духовному преображению Толстого мог послужить 50-летний рубеж жизни. 50-летие – особый возраст в жизни каждого человека, напоминание, что жизнь имеет конец. И Толстому оно напоминало о том же самом. Проблема смерти волновала Тол-стого и раньше. Толстого смерть, в особенности смерть в форме законных убийств, всегда ставила в тупик. В 1866 году он безуспешно защищал в суде солдата, ударившего командира и обреченного на смертный приговор. Особенно сильно подействовали на Толстого смертная казнь гильотиной, которую он наблюдал в Париже в 1857 году, а позже – смерть любимого старшего брата Николая в 37-летнем возрасте в 1860 году. Толстой давно стал задумываться над общим смыслом жизни, соотношении жизни и смерти. Однако раньше это была боковая тема, теперь она стала основной, теперь уже смерть воспринималась как скорый и неизбежный конец. Встав перед необходимостью вы-яснить личное отношение к смерти, Толстой обнаружил, что его жизнь, его ценности не вы-держивают проверки смертью. “Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному по-ступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Все это так давно всем известно. Не нынче завтра придут болезни, смерть (и прихо-дили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся – раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать?4”. Эти слова Толстого из “Исповеди” раскрывают и природу, и непосредствен-ный источник его духовного недуга, который можно было бы обозначить как панику перед смертью. Он ясно понял, что только такая жизнь может считаться осмысленной, которая способна утверждать себя перед лицом неизбежной смерти, выдержать проверку вопросом: “Из чего же хлопотать, ради чего вообще жить, если все будет поглощено смертью?5”. Тол-стой поставил перед собой цель – найти то, что не подвластно смерти.

По мнению Толстого человек находится в разногласии, разладе с самим собой. В нем как бы живут два человека – внутренний и внешний, из которых первый недоволен тем, что делает второй, а второй не делает того, чего хочет первый. Эта противоречивость, саморазорван-ность обнаруживается в разных людях с разной степенью остроты, но она присуща им всем. Противоречивый в себе, раздираемый взаимно отрицающими стремлениями, человек обре-чен на то, чтобы страдать, быть недовольным собой. Человек постоянно стремится преодо-леть себя, стать другим.
Однако мало сказать, что человеку свойственно страдать и быть недовольным. Человек сверх того еще знает, что он страдает, и недоволен собой, он не приемлет своего страда-тельного положения. Его недовольство и страдания удваиваются: к самим страданиям и не-довольству добавляется сознание того, что это плохо. Человек не просто стремится стать другим, устранить все, что порождает страдания и чувство недовольства; он стремится стать свободным от страданий. Человек не просто живет, он хочет еще, чтобы его жизнь имела смысл.
Осуществление своих желаний люди связывают с цивилизацией, изменением внешних форм жизни, природной и социальной среды. Предполагается, что человек может освобо-диться от страдательного положения с помощью науки, искусств, роста экономики, развития техники, создания уютного быта и т. д. Такой ход мыслей, по преимуществу свойственный привилегированным и образованным слоям общества, заимствовал Л. Н. Толстой и руково-дствовался им в течение первой половины своей сознательной жизни. Однако как раз личный опыт и наблюдения над людьми своего круга убедили его в том, что этот путь является лож-ным. Чем выше поднимается человек в своих мирских занятиях и увлечениях, чем несметней богатства, глубже познания, тем сильнее душевное беспокойство, недовольство и страдания, от которых он в этих своих занятиях хотел освободиться. Можно подумать, что если актив-ность и прогресс умножают страдания, то бездеятельность будет способствовать их умень-шению. Такое предположение неверно. Причиной страданий является не сам по себе про-гресс, а ожидания, которые с ним связываются, та совершенно неоправданная надежда, будто увеличением скорости поездов, повышением урожайности полей можно добиться чего-то еще сверх того, что человек будет быстрее передвигаться и лучше питаться. С этой точки зрения нет большой разницы, делается ли акцент на активность и прогресс или бездеятель-ность. Ошибочной является сама установка придать человеческой жизни смысл путем изме-нения ее внешних форм. Эта установка исходит из убеждения, что внутренний человек зави-сит от внешнего, что состояние души и сознания человека является следствием его положе-ния в мире и среди людей. Но если бы это было так, то между ними с самого начала не воз-никло бы конфликта.
Словом, материальный и культурный прогресс означают то, что они означают: матери-альный и культурный прогресс. Они не затрагивают страданий души. Безусловное доказа-тельство этого Толстой усматривает в том, что прогресс обессмысливается, если рассмат-ривать его в перспективе смерти человека. К чему деньги, власть и т. п., к чему вообще ста-раться, чего-то добиваться, если все неизбежно оканчивается смертью и забвением. “Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это – только обман, и глупый обман!6”. Трагизм человеческого бытия, по мнению Толстого, хорошо передает восточная (древнеиндийская) басня про путника, застигнутого в степи разъярен-ным зверем. “Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колод-ца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветки растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет от-даться погибели, с обеих сторон ждущей его, но он все держится, и пока он держится, он ог-лядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Белая и черная мышь, день и ночь, неминуемо ведут человека к смерти – и не вообще че-ловека, а каждого из нас, и не где-то и когда-то, а здесь и теперь, и это не басня, а это истин-ная, неоспоримая и всякому понятная правда7”. И ничто от этого не спасет – ни огромные богатства, ни изысканный вкус, ни обширные знания.
Вывод о бессмысленности жизни, к которому как будто бы подводит опыт и который подтверждается философской мудростью, является с точки зрения Толстого явно противо-речивым логически, чтобы можно было с ним согласиться. Как может разум обосновать бес-смысленность жизни, если он сам является порождением жизни? У него нет оснований для такого обоснования. Поэтому в самом утверждении, о бессмысленности жизни содержится его собственное опровержение: человек, который пришел к такому выводу, должен был бы прежде всего свести свои собственные счеты с жизнью, и тогда он не мог бы рассуждать о ее бессмысленности, если же он рассуждает о бессмысленности жизни и тем самым продол-жает жить жизнью, которая хуже смерти, значит, в действительности она не такая бессмыс-ленная и плохая, как об этом говорится. Далее, вывод о бессмысленности жизни означает, что человек способен ставить цели, которые не может осуществить, и формулировать во-просы, на которые не может ответить. Но разве эти цели и вопросы ставятся не тем же са-мым человеком? И если у него нет сил реализовать их, то откуда у него взялись силы поста-вить их? Не менее убедительно возражение Толстого: если жизнь бессмысленна, то как же жили и живут миллионы и миллионы людей, все человечество? И раз они живут, радуются жизни и продолжают жить, значит, они находят в ней какой-то важный смысл? Какой?
Не удовлетворенный отрицательным решением вопроса о смысле жизни, Л. Н. Толстой обратился к духовному опыту простых людей, живущих собственным трудом, опыту народа.
Простые люди хорошо знакомы с вопросом о смысле жизни, в котором для них нет ника-кой трудности, никакой загадки. Они знают, что надо жить по закону божьему и жить так, что-бы не погубить свою душу. Они знают о своем материальном ничтожестве, но оно их не пуга-ет, ибо остается душа, связанная с Богом. Малообразованность этих людей, отсутствие у них философских и научных познаний не препятствует пониманию истины жизни, скорее наобо-рот, помогает. Странным образом оказалось, что невежественные, полные предрассудков крестьяне сознают всю глубину вопроса о смысле жизни, они понимают, что их спрашивают о вечном, неумирающем значении их жизни и о том, не боятся ли они предстоящей смерти. Вслушиваясь в слова простых людей, вглядываясь в их жизнь, Толстой пришел к заключению, что их устами глаголет истина. Они поняли вопрос о смысле жизни глубже, точнее, чем все величайшие мыслители и философы. Вопрос о смысле жизни есть вопрос о соотношении ко-нечного и бесконечного в ней, то есть о том, имеет ли конечная жизнь вечное, неуничтожимое значение и если да, то в чем оно состоит? Есть ли в ней что-либо бессмертное? Если бы ко-нечная жизнь человека заключала свой смысл в себе, то не было бы самого этого вопроса. Для решения этого вопроса одинаково недостаточно приравнивать конечное к конечному и бесконечное к бесконечному, надо выявить отношение одного к другому. Следовательно, вопрос о смысле жизни шире охвата логического знания, он требует выхода за рамки той об-ласти, которая подвластна разуму. “Нельзя было искать в разумном знании ответа на мой вопрос”, – пишет Толстой. Приходилось признать, что “у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное – вера, дающая возможность жить8”.
Наблюдения над жизненным опытом простых людей, которым свойственно осмысленное отношение к собственной жизни при ясном понимании ее ничтожности, и правильно понятая логика самого вопроса о смысле жизни подводят Толстого к одному и тому же выводу о том, что вопрос о смысле жизни есть вопрос веры, а не знания. В философии Толстого понятие веры имеет особое содержание, не совпадающее с традиционным. Это – не осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Вера есть сознание человеком такого своего по-ложения в мире, которое обязывает его к известным поступкам. Вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни. Из этих определений становится понятным, что для Толстого жизнь, имеющая смысл, и жизнь, основанная на вере, есть одно и то же.
Понятие веры в толстовском понимании совершенно не связано с непостижимыми тай-нами, неправдоподобно чудесными, превращениями и иными предрассудками. Более того, оно вовсе не означает, будто человеческое познание имеет какой-либо иной инструментарий, помимо разума, основанного на опыте и подчиненного строгим законам логики. Характеризуя особенность знания веры, Толстой пишет: “Я не буду искать объяснения всего. Я знаю, что объяснение всего должно скрываться, как начало всего, в бесконечности. Но я хочу понять так, чтобы быть приведенным к неизбежно-необъяснимому, я хочу, чтобы все то, что необъ-яснимо, было таково не потому, что требования моего ума неправильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу), но потому, что я вижу пределы своего ума. Я хочу понять так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить9”. Толстой не признавал без-доказательного знания. Он не принимал ничего на веру, кроме самой веры. Вера как сила жизни выходит за пределы компетенции разума. В этом смысле понятие веры есть проявле-ние честности разума, который не хочет брать на себя больше того, что может. Из такого по-нимания веры вытекает, что за вопросом о смысле жизни скрыто сомнение и смятение. Смысл жизни становится вопросом тогда, когда жизнь лишается смысла. “Я понял, – пишет Толстой, – что для того, чтобы понять смысл жизни, надо прежде всего, чтобы жизнь была не бессмысленна и зла, а потом уже – разум для того, чтобы понять ее10”. Растерянное вопро-шание о том, ради чего жить, – верный признак того, что жизнь является неправильной. Из произведений написанных Толстым вытекает один-единственный вывод: смысл жизни не мо-жет заключаться в том, что умирает вместе со смертью человека. Это значит: он не может заключаться в жизни для себя, как и в жизни для других людей, ибо и они умирают, как и в жизни для человечества, ибо и оно не вечно. Жизнь для себя не может иметь никакого смыс-ла... Чтобы жить разумно, надо жить так, чтобы смерть не могла разрушить жизни.

Бог, свобода, добро
То бесконечное, бессмертное начало, в сопряжении с которым жизнь только и обретает смысл, называется Богом. И ничего другого о Боге с достоверностью утверждать нельзя. Разум может знать, что существует Бог, но он не может постичь самого Бога (поэтому Тол-стой решительно отвергал церковные суждения о Боге, о триединстве Бога, творении им ми-ра в шесть дней, легенды об ангелах и дьяволах, грехопадении человека, непорочном зача-тии и т. п., считая все это грубыми предрассудками). Любое содержательное утверждение о Боге, даже такое, что Бог един, противоречит самому себе, ибо понятие Бога по определе-нию означает то, чего нельзя определить. Для Толстого понятие Бога было человеческим понятием, которое выражает то, что мы, люди, можем чувствовать и знать о Боге, но никак не то, что Бог думает о людях и мире. В нем, в этом понятии, как его понимает Толстой, не было ничего таинственного, кроме того, что оно обозначает таинственное основание жизни и познания. Бог – причина познания, но никак не его предмет. Так как понятие Бога не может быть иное, как понятие начала всего того, что познает разум, то очевидно, что Бог, как нача-ло всего, не может быть постижим для разума. Только идя по пути разумного мышления, на крайнем пределе разума можно найти Бога, но, дойдя до этого понятия, разум уже перестает постигать. Знание о Боге Толстой сравнивает со знанием бесконечности числа. И то, и другое безусловно предполагается, но не поддается определению. К несомненности знания беско-нечного числа я приведен сложением, к несомненности знания Бога я приведен вопросом: откуда я?.
Идея Бога как предела разума, непостижимой полноты истины задает определенный способ бытия в мире, когда человек сознательно ориентирован на этот предел и полноту. Это и есть свобода. Свобода – сугубо человеческое свойство, выражение срединности его бытия. Человек был бы несвободен, если бы он не знал никакой истины, и точно так же не был бы свободен и даже не имел бы понятия о свободе, если бы вся истина, долженствую-щая руководить его в жизни, раз навсегда, во всей чистоте своей, без примеси заблуждений была бы открыта ему. Свобода и состоит в этом движении от темноты к свету, от низшего к высшему, от истины, более смешанной с заблуждениями, к истине, более освобожденной от них. Ее можно определить как стремление руководствоваться истиной.
Свобода не тождественна произволу, простой способности действовать по прихоти. Она всегда связана с истиной. По классификации Толстого, существуют истины троякого рода. Во-первых, истины, которые уже стали привычкой, второй натурой человека. Во-вторых, ис-тины смутные, недостаточно проясненные. Первые уже не со всем истины. Вторые еще не совсем истины. Наряду с ними есть третий ряд истин, которые, с одной стороны, открылись человеку с такой ясностью, когда он их не может обойти и должен определить свое к ним от-ношение, а с другой стороны, не стали для него привычкой. По отношению к истинам этого третьего рода и обнаруживается свобода человека. Здесь важно и то, что речь идет об ис-тине ясной, и то, что речь идет об истине более высокой по сравнению с той, которая уже ос-воена в жизненной практике. Свобода есть сила, позволяющая человеку идти по пути к Богу.
Но в чем состоят это дело и этот путь, какие обязанности вытекают для человека из его принадлежности к Богу? Признание Бога как начала, источника жизни и разума ставит чело-века в совершенно определенное отношение к нему, которое Толстой уподобляет отношению сына к отцу, работника к хозяину. Сын не может судить отца и не способен понять полностью смысл его указаний, он должен следовать воле отца и только по мере послушания отцовской воле постигает, что она имеет для него благотворный смысл, хороший сын – любящий сын, он действует не так, как сам хочет, а так, как хочет отец и в этом, в выполнении воли отца, видит свое предназначение и благо. Точно так же работник потому является работником, что он по-слушен хозяину, выполняет его распоряжения, – ибо только хозяин знает, для чего нужна его работа, хозяин не только придает смысл усилиям работника, он еще и кормит его; хороший работник – работник, который понимает, что его жизнь и благо зависят от хозяина, и относит-ся к хозяину с чувством самоотверженности, любви. Отношение человека к Богу должно быть таким же: человек живет не для себя, а для Бога. Только такое понимание смысла собствен-ной жизни соответствует действительному положению человека в мире, вытекает из харак-тера его связанности с Богом. Нормальное, человеческое отношение человека к Богу есть отношение любви. Сущность жизни человеческой и высший закон, долженствующий руково-дить ею, есть любовь.
Но как любить Бога и что значит любить Бога, если мы о Боге ничего не знаем и знать не можем, кроме того, что он существует? Да, не известно, что такое Бог, не известны его за-мыслы, его заповеди. Однако, известно, что, во-первых, в каждом человеке есть божествен-ное начало – душа, во-вторых, существуют другие люди, которые находятся в одинаковом отношении к Богу. И если у человека нет возможности непосредственно общаться с Богом, то он может сделать это косвенно, через правильное отношение к другим людям и правильное отношение к самому себе.
Правильное отношение к другим людям определяется тем, что надо любить людей как братьев, любить всех, без каких-либо изъятий, независимо от каких бы то ни было мирских различий между ними. Перед Богом теряют какой бы то ни было смысл все человеческие дистанции между богатством и бедностью, красотой и безобразием, молодостью и дряхло-стью, силой и убожеством и т. д. Необходимо ценить в каждом человеке достоинство боже-ственного происхождения. Царство Бога на земле есть мир всех людей между собою, а мир-ная, разумная и согласная жизнь возможна только тогда, когда люди связаны одинаковым пониманием смысла жизни, единой верою.
Правильное отношение к себе кратко можно определить как заботу о спасении души. В душе человека находятся не умеренные правила справедливости, а идеал полного, беско-нечного божеского совершенства. Только стремление к этому совершенству отклоняет на-правление жизни человека от животного состояния к божескому настолько, насколько это возможно в этой жизни. С этой точки зрения не имеет значения реальное состояние индиви-да, ибо какой бы высоты духовного развития он не достиг, она, эта высота, является исче-зающе ничтожной по сравнению с недостижимым совершенством божественного идеала. Ка-кую бы конечную точку мы ни взяли, расстояние от нее до бесконечности будет бесконечным. Поэтому показателем правильного отношения человека к себе является стремление к со-вершенству, само это движение от себя к Богу. Более того, человек, стоящий на низшей сту-пени, подвигаясь к совершенству, живет нравственнее, лучше, более исполняет учение, чем человек, стоящий на гораздо более высокой ступени нравственности, но не подвигающийся к совершенству. Сознание степени несоответствия с идеальным совершенством – таков кри-терий правильного отношения к себе. Поскольку реально эта степень несоответствия всегда бесконечна, то человек тем нравственнее, чем полнее он осознает свое несовершенство.
Если брать эти два отношения к Богу – отношение к другим и отношение к себе, – то ис-ходным и основополагающим, с точки зрения Толстого, является отношение к себе. Нравст-венное отношение к себе как бы автоматически гарантирует нравственное отношение к дру-гим. Человек, сознающий, как бесконечно он далек от идеала, есть человек, свободный от суеверия, будто он может устроить жизнь других людей. Забота человека о чистоте собст-венной души является источником нравственных обязанностей человека по отношению к дру-гим людям, государству и т. д.
Понятия Бога, свободы, добра связывают конечное человеческое бытие с бесконечно-стью мира. Все эти понятия, при которых приравнивается конечное к бесконечному и получа-ется смысл жизни, понятия Бога, свободы, добра, мы подвергаем логическому исследова-нию. И эти понятия не выдерживают критики разума. Они уходят содержанием в такую даль, которая только обозначается разумом, но не постигается им. Они даны человеку непосред-ственно и разум не столько обосновывает эти понятия, сколько проясняет их. Только добрый человек может понять, что такое добро. Чтобы разумом постигнуть смысл жизни, надо, чтобы сама жизнь того, кто владеет разумом, была осмысленной. Если это не так, если жизнь бес-смысленна, то разум не имеет предмета для рассмотрения, и он в лучшем случае может ука-зать на эту беспредметность.
Однако возникает вопрос: Если нельзя знать, что такое бесконечное и соответственно Бог, свобода, добро, то как можно быть бесконечным, божественным, свободным, добрым? Задача соединения конечного с бесконечным не имеет решения. Бесконечное потому и яв-ляется бесконечным, что его нельзя ни определить, ни воспроизвести. Л. Н. Толстой в после-словии к “Крейцеровой сонате” говорит о двух способах ориентации в пути: в одном случае ориентирами правильного направления могут быть конкретные предметы, которые последо-вательно должны встретиться на пути, во втором случае верность пути контролируется ком-пасом. Точно так же существует два разных способа нравственного руководства: первый со-стоит в том, что дается точное описание поступков, которые человек должен делать или ко-торых он должен избегать, второй способ заключается в том, что руководством для челове-ка является недостижимое совершенство идеала. Подобно тому как по компасу можно опре-делить только степень отклонения от пути, точно так же идеал может стать лишь точкой от-счета человеческого несовершенства. Понятия Бога, свободы, добра, раскрывающие бес-конечный смысл нашей конечной жизни, и есть тот самый идеал, практическое назначение ко-торого – быть укором человеку, указывать ему на то, чем он не является.

Пять заповедей христианства
Как считает Л. Н. Толстой, суть нравственного идеала наиболее полно выражена в учении Иисуса Христа. При этом для Толстого Иисус Христос не является Богом или сыном Бога, он считает его реформатором, разрушающим старые и дающим новые основы жизни. Толстой, далее, видит принципиальную разницу между подлинными взглядами Иисуса, изложенными в Евангелиях, и их извращением в догмах православия и других христианских церквей.
То, что любовь есть необходимое и благое условие жизни человеческой, было призна-ваемо всеми религиозными учениями древности. Во всех учениях: египетских мудрецов, браминов, стоиков, буддистов, таосистов и др., дружелюбие, жалость, милосердие, благо-творительность и вообще любовь признавались одною из главных добродетелей. Однако только Христос возвысил любовь до уровня основополагающего, высшего закона жизни.
Как высший, основополагающий закон жизни, любовь является единственным нравствен-ным законом. Закон любви – не заповедь, а выражение самой сущности христианства. Это – вечный идеал, к которому люди будут бесконечно стремиться. Иисус Христос не ограничива-ется прокламацией идеала. Наряду с этим он дает заповеди.
В толстовской интерпретации таких заповедей пять. Вот они:
1) Не гневайся;
2) Не оставляй жену;
3) Не присягай никогда никому и ни в чем;
4) Не противься злому силой;
5) Не считай людей других народов своими врагами.
Заповеди Христа – все отрицательные и показывают только то, чего на известной степе-ни развития человечества люди могут уже не делать. Заповеди эти суть как бы заметки на бесконечном пути совершенства.... Они не могут не быть отрицательными, поскольку речь идет об осознании степени несовершенства. Они – не более чем ступень, шаг на пути к со-вершенству. Они, эти заповеди, составляют в совокупности такие истины, которые как истины не вызывают сомнений, но еще не освоены практически, то есть истины, по отношению к ко-торым выявляется свобода современного человека. Для современного человека они уже являются истинами, но еще не стали повседневной привычкой. Человек уже смеет так ду-мать, но еще не способен так поступать. Поэтому они, эти возвещенные Иисусом Христом истины, являются испытанием свободы человека.

Непротивление как проявление закона любви
По мнению Толстого, главной из пяти заповедей является четвертая: “Не противься злому”, налагающая запрет на насилие. Древний закон, осуждавший зло и насилие в целом, допускал, что в определенных случаях они могут быть использованы во благо – как справедливое воз-мездие по формуле “око за око”. Иисус Христос отменяет этот закон. Он считает, что насилие не может быть благом никогда, ни при каких обстоятельствах. Запрет на насилие является абсолютным. Не только на добро надо отвечать добром. И на зло надо отвечать добром.
Насилие является противоположностью любви. У Толстого есть по крайней мере три связанных между собой определения насилия. Во-первых, он отождествляет насилие с убий-ством или угрозой убийства. Необходимость применения штыков, тюрем, виселиц и других средств физического разрушения возникает тогда, когда стоит задача внешнего принуждения человека к чему-либо. Отсюда – второе определение насилия как внешнего воздействия. Необходимость внешнего воздействия, в свою очередь, появляется тогда, когда между людьми нет внутреннего согласия. Так мы подходим к третьему, самому важному определе-нию насилия: Насиловать значит делать то, чего не хочет тот, над которым совершается на-силие. В таком понимании насилие совпадает со злом и оно прямо противооложно любви. Любить – значит делать так, как хочет другой, подчинять свою волю воле другого. Насило-вать – значить подчинять чужую волю своей.
Непротивление – больше чем отказ от закона насилия. Признание жизни каждого челове-ка священной есть первое и единственное основание всякой нравственности. Непротивле-ние злу как раз и означает признание изначальной, безусловной святости человеческой жизни.
Через непротивление человек признает, что вопросы жизни и смерти находятся за пре-делами его компетенции. Он одновременно вообще отказывается от того, чтобы быть судь-ей по отношению к другому. Человеку не дано судить человека. В тех же случаях, когда мы как будто бы судим других людей, называя одних добрыми, других злыми, то мы или обманы-ваем себя и окружающих, Человек властен только над собой. “Все, что не твоя душа, все это не твое дело11”, – говорит Толстой. Называя кого-то преступником и подвергая
___________________________
11. Гусейнов А.А. Этическая мысль. стр.62-М., Республика,1992.
его насилию, мы отнимаем у него это человеческое право. Отказываясь сопротивляться злу насилием, человек признает эту истину, он отказывается судить другого, ибо не считает себя лучше его. Не других людей надо исправлять, а самого себя.
Человек играет свою собственную роль только тогда, когда он борется со злом в самом себе. Ставя перед собой задачу бороться со злом в других, он вступает в такую область, ко-торая ему не подконтрольна. Люди, совершающие насилие, как правило, скрывают это. Скрывают и от других и от самих себя. В особенности это касается государственного наси-лия, которое так организовано, что люди, совершая самые ужасные дела, не видят своей от-ветственности за них. ...Одни потребовали, другие решили, третьи подтвердили, четвертые предложили, пятые доложили, шестые предписали, седьмые исполнили. И никто не виноват. Размытость вины в подобных случаях – не просто результат намеренного стремления спря-тать концы. Она отражает само существо дела: насилие объективно является областью не-свободного и безответственного поведения. Люди через сложную систему внешних обяза-тельств оказываются соучастниками преступлений, которые бы ни один из них не совершил, если бы эти преступления зависели только от его индивидуальной воли. Непротивление от насилия отличается тем, что оно является областью индивидуально ответственного поведе-ния. Как ни трудна борьба со злом в самом себе, она зависит только от самого человека. Нет таких сил, которые могли бы помешать тому, кто решился на непротивление.
Толстой подробно рассматривает расхожие аргументы против непротивления. Три из них являются наиболее распространенными.
Первый аргумент состоит в том, что учение Христа является прекрасным, но его трудно исполнять. Возражая на него, Толстой спрашивает: а разве захватывать собственность и защищать ее легко? А пахать землю не сопряжено с трудностями? На самом деле речь идет не о трудности исполнения, а о ложной вере, согласно которой выправление человеческой жизни зависит не от самих людей, их разума и совести, а от Христа на облаках с трубным гла-сом или исторического закона. Человеческой природе свойственно делать то, что лучше. Нет объективного предопределения человеческого бытия, а есть люди, которые принимают ре-шения. Поэтому утверждать об учении, которое относится к человеческому выбору, касается решимости духа, а не физических возможностей, утверждать про такое учение, что оно хоро-шо для людей, но невыполнимо, – значит противоречить самому себе.
Второй аргумент состоит в том, что нельзя идти одному человеку против всего мира. Что, ес-ли, например, я один буду таким кротким, как требует учение, а все остальные будут продол-жать жить по прежним законам, то я буду осмеян, избит, расстрелян, напрасно погублю свою жизнь. Учение Христа есть путь спасения для того, кто следует ему. Поэтому тот, кто говорит, что он рад бы последовать этому учению, да ему жалко погубить свою жизнь, по меньшей мере не понимает, о чем идет речь. Это подобно тому, как если бы тонущий человек, которо-му бросили веревку для спасения, стал бы возражать, что он охотно воспользовался бы ве-ревкой, да боится, что другие не сделают того же самого.
Третий аргумент является продолжением предыдущих двух и ставит под сомнение осуще-ствление учения Христа из-за того, что это сопряжено с большими страданиями. Вообще жизнь человеческая не может быть без страданий. Весь вопрос в том, когда этих страданий больше, тогда ли, когда человек живет во имя Бога, или тогда, когда он живет во имя мира. Ответ Толстого однозначен: тогда, когда он живет во имя мира. Рассмотренная с точки зре-ния бедности и богатства, болезни и здоровья, неизбежности смерти жизнь христианина не лучше жизни язычника, но она по сравнению с последней имеет то преимущество, что не по-глощается полностью пустым занятием мнимого обеспечения жизни, погоней за властью, бо-гатством, здоровьем. В жизни сторонников учения Христа меньше страданий уже хотя бы по той причине, что они свободны от страданий, связанных с завистью, разочарованиями от не-удач в борьбе, соперничеством. Опыт, говорит Толстой, также подтверждает, что люди глав-ным образом страдают не из-за их христианского всепрощения, а из-за их мирского эгоизма. Учение Христа не только более нравственно, но оно и более благоразумно. Оно предостере-гает людей от того, чтобы они не делали глупостей.
Таким образом, обыденные аргументы против непротивления являются не более чем предрассудками. С их помощью люди стремятся обмануть самих себя, найти прикрытие и оп-равдание своему безнравственному и гибельному образу жизни, уйти от личной ответствен-ности за то, как они живут.

Непротивление есть закон
Заповедь непротивления соединяет учение Христа в целое только в том случае, если пони-мать ее не как изречение, а как закон – правило, не знающее исключений и обязательное для исполнения. Допустить исключения из закона любви – значит признать, что могут быть случаи нравственно оправданного применения насилия. Если допустить, что кто-то или в каких-то обстоятельствах может насилием противиться тому, что он считает злом, то точно так же это может сделать и любой другой. Ведь все своеобразие ситуации и состоит в том, что люди не могут прийти к согласию по вопросу о добре и зле. Если мы допускаем хоть один случай “оп-равданного” убийства, то мы открываем их бесконечную череду. Чтобы применять насилие, необходимо найти такого безгрешного, кто может безошибочно судить о добре и зле, а таких людей не существует.
Толстой считал также несостоятельной аргументацию в пользу насилия, согласно которой насилие оправдано в тех случаях, когда оно пресекает большее насилие. Когда мы убиваем человека, который занес нож над своей жертвой, мы никогда не можем с полной достовер-ностью знать, привел ли бы он свое намерение в действие или нет, не изменилось ли бы что-нибудь в последний миг в его сознании. Когда мы казним преступника, то мы опять-таки не можем быть стопроцентно уверены, что преступник не изменится, не раскается и что наша казнь не окажется бесполезной жестокостью. Но и допустив, что речь идет о преступнике за-коренелом, который бы никогда не изменился, казнь не может быть оправдана, ибо казни так воздействуют на окружающих, в первую очередь близких казнимому людей, что порождают врагов вдвое больше и вдвое злее, чем те, кто были убиты и зарыты в землю. Насилие име-ет тенденцию воспроизводиться в расширяющихся масштабах. Поэтому самая идея ограни-ченного насилия и ограничения насилия насилием является ложной. Именно эта-то идея и была отменена законом непротивления. Насилие легко совершить. Но его нельзя оправдать. Толстой ведет речь о том, может ли существовать право на насилие, на убийство. Его заклю-чение категорично – такого права не существует. Если мы принимаем христианские ценности, и считаем, что люди равны перед Богом, то нельзя обосновать насилие человека над чело-веком, не попирая законы разума и логики. Поэтому-то Толстой считал смертную казнь фор-мой убийства, которая намного хуже, чем просто убийство из-за страсти или по другим лич-ным поводам. Вполне можно понять, что человек в минутной злобе или раздражении совер-шает убийство, чтобы защитить себя или близкого человека, можно понять, что он, поддав-шись коллективному внушению, участвует в совокупном убийстве на войне. Но нельзя понять, как люди могут совершать убийство спокойно, обдуманно, как они могут считать убийство не-обходимым. Это было выше толстовского разумения. “Смертная казнь", – пишет Толстой в “Воспоминаниях о суде над солдатом, – "как была, так и осталась для меня одним из тех людских поступков, сведения о совершении которых в действительности не разрушают во мне сознания невозможности их совершения12”.

Почему люди держатся за старое?
Стоит людям поверить учению Христа и исполнять его, и мир будет на земле. Но люди в мас-се своей не верят и не исполняют учение Христа. Почему? По мнению Л. Н. Толстого, есть по крайней мере две основные причины. Это, во-первых, инерция предшествующего жизнепо-нимания и, во-вторых, искажение христианского учения.
До того как Иисус Христос сформулировал заповедь непротивления, в обществе господ-ствовало убеждение, что зло можно истребить злом. Оно воплотилось в соответствующий строй человеческой жизни, вошло в быт, привычку. Самым главным средоточием насилия является государство с его армиями, всеобщей воинской повинностью, присягами, податя-ми, судами, тюрьмами и т. д. Словом, вся цивилизация основана на законе насилия, хотя, и не сводится к нему.
Л. Н. Толстой считает, что истина Христа, которую мы находим в Евангелиях, была в по следующем искажена наследовавшими ему церквами. Искажения коснулись трех основных пунктов. Во-первых, каждая церковь объявила, что только она правильно понимает и испол-няет учение Христа. Такое утверждение противоречит духу учения, которое нацеливает на движение к совершенству и по отношению к которому ни один из последователей, ни отдель-ный человек, ни собрание людей, не могут утверждать, что они его окончательно поняли. Во-вторых, они поставили спасение в зависимость от определенных обрядов, таинств и молитв, возвели себя в статус посредников между людьми и Богом. В-третьих, церкви извратили смысл самой важной четвертой заповеди о непротивлении злу, поставили ее под сомнение, что было равносильно отмене закона любви. Сфера действия принципа любви была сужена до личной жизни, домашнего обихода, для общественной же жизни признавалось необходи-мым для блага большинства людей употребление против злых людей всякого рода насилия, тюрем, казней, войн, поступков, прямо противоположных самому слабому чувству любви.
Вместо того чтобы руководить миром в его жизни, церковь в угоду миру перетолковала метафизическое учение Христа так, что из него не вытекало никаких требований для жизни, так что оно не мешало людям жить так, как они жили... Мир делал все, что хотел, предостав-ляя церкви, как она умеет, поспевать за ним в своих объяснениях смысла жизни. Мир учреж-дал свою, во всем противную учению Христа жизнь, а церковь придумывала иносказания, по которым бы выходило, что люди, живя противно закону Христа, живут согласно с ним. И кон-чилось тем, что мир стал жить жизнью, которая стала хуже языческой жизни, и церковь стала не только оправдывать эту жизнь, но утверждать, что в этом-то и состоит учение Христа. В результате сложилось положение, когда люди на словах исповедуют то, что они на деле от-рицают и когда они ненавидят порядок вещей, который сами поддерживают. Насилие получи-ло продолжение в обмане. Ложь поддерживает жестокость жизни, жестокость жизни требует все больше и больше лжи, и, как ком снега, неудержимо растет и то, и другое.

Заключение
Толстого часто упрекают в абстрактном морализме. Что он из-за сугубо моральных сообра-жений отрицал всякое насилие и рассматривал как насилие всякое физическое принуждение и что по этой причине он закрыл себе путь к пониманию всей сложности и глубины жизненных отношений. Однако это предположение неправильное.
Идею непротивления нельзя понимать так, будто Толстой был против совместных дейст-вий, общественно значимых акций, вообще против прямых нравственных обязанностей чело-века по отношению к другим людям. Совсем наоборот. Непротивление, по мнению Толстого, есть приложение учения Христа к общественной жизни, конкретный путь, преобразующий от-ношения вражды между людьми в отношения сотрудничества между ними.
Не следует также считать, что Толстой призывал отказаться от противодействия злу. На-оборот, он считал, что противиться злу можно и нужно, только не насилием, а другими нена-сильственными методами. Более того только тогда по настоящему можно противиться наси-лию, когда отказываешься отвечать тем же. Защитники общественного жизнепонимания объ-ективно стараются смешать понятие власти, т. е. насилие, с понятием духовного влияния, но смешение это совершенно невозможно. Толстой сам не разрабатывал тактику коллективного ненасильственного сопротивления, но его учение допускает такую тактику. Он понимает не-противление как позитивную силу любви и правды, кроме того, он прямо называет такие формы сопротивления, как убеждение, спор, протест, которые призваны отделить человека, совершающего зло, от самого зла, призывают к его совести, духовному началу в нем, кото-рые отменяют предшествующее зло в том смысле, что оно перестает быть препятствием для последующего сотрудничества. Толстой называл свой метод революционным. И с этим нельзя не согласиться. Он даже более революционен, чем обычные революции. Обычные революции производят переворот во внешнем положении людей, в том, что касается власти и собственности. Толстовская революция нацелена на коренное изменение духовных основ жизни.

Литература

1. Введение в философию: В 2 т. М., 1990.
2. Гусейнов А. А. Великие моралисты. М., Республика, 1995.
3. Розенталь М. М. Философский словарь. М., Издательство политической литературы, 1975.
4. Философский энциклопедический словарь. М., 1983.
5. Билинкис Я..С. Русская классика и изучение литературы в школе. - М., 1986.
6. Бочаров С.Г. Роман Л.Н. Толстого «Война и мир».- М.,1978.
7. Громов П.П. О стиле Льва Толстого. – Л., 1977.
8. Курляндская Г.Б. Нравственный идеал героев Толстого и Достоевского. – М., 1988.
9. Ломунов К.Н. Жизнь Льва Толстого. – М., 1981.
10. Гусейнов А.А. Этическая мысль. – М., Республика, 1992.